Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Я вдохнула глубже, собралась с мыслями и попробовала повторить его движение. Первые мои шаги были неуклюжими, скользкими, но он протянул руку, и вместе с его поддержкой во мне родилась уверенность.

— Ты на правильном пути, — ободряюще произнёс Иден.

— А ты на правильном пути, принц Дмиден? — неожиданно послышался угрюмый голос Нивара.

Я вся сжалась от этого тона, а Иден, почувствовав напряжение, исходящее от Нивара, обернулся и встретил его недовольный взгляд. Цесаревич стоял у края реки, наблюдая за нами. Этот человек всегда отличался своей прямолинейностью, и сейчас, казалось, он собирался обрушить на всех свою язвительную критику.

— У каждого свой путь, цесаревич Нивар, — произнес Дмиден, стараясь сохранить спокойствие. — Я верю, что даже самые трудные решения могут привести к чему-то великому.

Нивар с непониманием взглянул на Идена, его лицо исказилось от гнева, затем выпрямился, словно выпуская недовольство наружу, но я встала между ними, расставляя руки.

— Мальчики, хватит!

Нивар скрестил руки на груди, его плечи напряжены, взгляд — острый, как клинок. Иден же стоял всё так же прямо, спокойный, но в его глазах мерцала твёрдость, которая могла в любой миг стать холодной сталью.

— Ты не понимаешь, Нивар, — сказал он тихо, но слова резали воздух. — Каждый носит в себе свою правду. И не всегда она совпадает с той, что диктует мир.

Я всё ещё оставалась в неведении истинной причины их разногласий, помимо очевидного — меня. Но в этот раз Нивар выглядел скорее как обиженный мальчишка перед взрослым мужчиной, чем как наследник престола. В воздухе сгущалось напряжение, как ветра, предвещающие бурю. Я ясно чувствовала, как сердца обоих колеблются под гнётом упрямства и нежелания уступить. Они были словно два игрока в шахматы, каждый жаждал поставить финальный мат — и лишь я оказалась между ними, словно пешка, внезапно ставшая центром всей партии.

— Святой Род, какая собака вас укусила? — воскликнула я, взмахнув руками. — Давайте хоть один вечер проживём без ваших бессмысленных распрей!

Между нами на мгновение воцарилась тишина. Лёд под коньками скрипел, словно подтверждая мои слова. Я заметила, как их взгляды, ещё секунду назад острые и жестокие, начинают смягчаться. Нивар задержал на мне свой взгляд дольше, чем обычно. В его глазах мелькнула тревога, неуверенность, и будто немой вопрос, который он так и не решался произнести.

Я глубоко вдохнула, стараясь наполнить грудь спокойствием, будто от этого зависело не только моё равновесие на льду, но и равновесие всего вечера. В тот миг я поняла — именно от меня зависит, в какую сторону качнется весы.

— Всё в порядке, — тихо сказала я, нарочно мягко и уверенно, чтобы разрезать эту ледяную тишину.

Нивар коротко кивнул, и в этом движении было больше согласия, чем слов. Уже собираясь уйти, он задержался лишь на секунду и вдруг улыбнулся мне с такой нежностью, что у меня сердце ухнуло вниз. Эта улыбка была слишком откровенной, слишком личной. Я испугалась, что кто-то может её заметить — и потому резко отвернулась, прикрывая ладонями пылающие щёки.

Иден подъехал ко мне и осторожно взял под руку. Его прикосновение вернуло меня в реальность.

— Мы должны возвращаться, — сказал он и повёл меня к скамье. В его голосе звучала спокойная забота, которая одновременно согревала и тревожила. — Тебе нужно поесть.

— Но я не голодна, — возразила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

— Тебе нужно кушать вовремя и много, джанум.

* * *

Сославшись на недомогание — и это было почти не ложью — я направилась в свои комнаты сразу после возвращения с прогулки. Две служанки ловко помогли мне переодеться в лёгкую ночную комбинацию и заботливо взбили подушки.

Дорога до дворца была омрачена спором: Иден, как упрямый лекарь, настаивал на том, что мне необходимо поесть, тогда как я убеждала его в обратном. Его настойчивость доводила меня почти до раздражения, хотя глубоко внутри я понимала: в каждом его слове пряталась тревога, и он лишь стремился уберечь меня. Но позволить себе слабость — особенно сейчас — я не имела права.

Когда служанки удалились, оставив меня наедине с собой, тишина комнаты стала невыносимой. Она гудела, словно пустой храм, а каждый мелкий шорох усиливал мою головную боль. Я глубоко вдохнула, пытаясь обуздать расшатанные нервы. Прогулка, казавшаяся безмятежной, в воспоминаниях отзывалась холодком тревоги: то были не минуты покоя, а лишь отсрочка перед чем-то куда более тяжёлым.

Я старалась отогнать назойливые мысли, но они возвращались, как птицы к гнезду. Радость, которую я пыталась удержать, оказывалась миражом — зыбкой иллюзией, ускользающей при каждом движении.

Сон начал окутывать меня, когда в дверь раздался осторожный стук. На пороге появилась служанка и, извинившись, тихо сообщила, что принц Дмиден ожидает с подносом еды. Я едва не застонала.

— Скажи, что я уже уснула, — отрезала я, закатив глаза.

Во-первых, голода я действительно не чувствовала. Во-вторых… страх, глубоко вжившийся в моё сознание, всё ещё запрещал мне оставаться с ним наедине в замкнутом пространстве. Да, в обществе, среди множества глаз, рядом с ним было терпимо, но в тишине моих покоев… даже присутствие лучших гвардейцев за дверью не приносило облегчения.

Я поблагодарила служанку и отпустила её, вновь укрылась в темноте и попыталась уговорить себя на сон. Боль в висках пульсировала всё сильнее, будто кто-то невидимый сжимал череп в тисках. Я закрыла глаза, цепляясь за мимолётные светлые образы, но и они рассыпались.

Сквозь полудрёму меня выдернул резкий треск — будто ветка лопнула под чьей-то ногой. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Мир за окнами словно подал знак: покоя не будет, какие бы замки ни запирали двери. Проблемы не растворяются в темноте, они лишь ждут часа, чтобы напомнить о себе.

Я открыла глаза окончательно и уставилась в балдахин над кроватью. Ткань еле заметно колыхалась от сквозняка, и казалось, что сама ночь склоняется надо мной, готовая задушить своим холодом. Я подняла руку, чтобы откинуть тяжёлый занавес, но какая-то невидимая пружина внутри удержала движение — словно тело сопротивлялось тому, что глаза уже знали.

Взгляд скользнул к массивным часам у камина. Их стрелки, вцепившиеся друг в друга, показывали третий час ночи.

Минутой позже тишину комнаты прорезал резкий удар в оконное стекло. Сердце тут же подпрыгнуло к горлу, забилось так яростно, что я едва не потеряла дыхание. Поднявшись с мягких простыней, я неслышной поступью двинулась по холодному полу к окну.

Моему взору предстало странное зрелище: на подоконнике, прямо в сугробике, занесённом ветром, лежал без сил снегирь. Его