Две хризантемы - Рико Сакураи

ни с чем, в искусстве любить куноичи[25] не знали себе равных.

По окончании утренней медитации, в которой Нобунага также принимал участие, госпожа Аояги получила письмо из Киото. Примчался один из верноподданных Фусю, его лошадь была взмылена, сам же он раскраснелся от быстрой скачки и холодного пронизывающего ветра, поднявшегося еще ночью. Ветер принес мокрый снег, небо заволокло тяжелыми серыми облаками, казалось, еще немного, и они коснутся земли, и она сольется с ними в единое целое, поглощая монастырь Энряку-дзи и все его окрестности.

Императрица поспешила развернуть свиток и прочесть послание: оно не предвещало ничего доброго. Один из императорских лекарей, которому было вверено здоровье Главного советника, сообщал, что состояние больного резко ухудшилось и он навряд ли доживет до часа Собаки.

Госпожа Аояги расстроилась: мало того что уходил из земного мира один из преданнейших и мудрейших вельмож, теперь можно ждать самого неожиданного поворота событий. Она ненавидела сёгуна, зная властную и подлую суть этого человека, а более всего боялась за жизнь сына.

Императрица тотчас же приказала собираться в Киото, решив направиться сразу же на улицу Нидзё в дом умирающего советника и постараться облегчить его предсмертные страдания, насколько это вообще возможно в подобной ситуации.

Нобунага, опасаясь происков со стороны Тоётоми, простился со своей возлюбленной госпожой и в сопровождении отряда самураев, к которому присоединились очаровательные куртизанки, поторопился в замок Адзути, дабы быть готовым к самому печальному исходу.

По прибытии в Адзути Нобунага намеревался отдать приказ: всем вассалам собраться с отрядами байсинов[26] и встать лагерем вокруг замка.

Тория сидел на коленях перед жаровней. Тепло, исходившее от углей, едва ли могло согреть его истерзанную душу…

Рядом, в соседней комнате, рожала Мику. Она мучилась почти два дня. Сначала она сильно кричала и стонала, даже Тоётоми Хидэёси, услышав ее крики, поспешил справиться о том, как проходят роды. Все-таки женщина была когда-то его наложницей.

Госпожа Манами прекрасно знала о связи Мику со своим сыном и была безгранично благодарна наложнице, ибо Тория стал мужчиной – пропала вспыльчивость, непредсказуемость, лень; поступки его приобрели обдуманность и благородство. Узнав о беременности наложницы, госпожа Манами возрадовалась и возблагодарила богов, ибо теперь убедилась наверняка – ее сын сможет иметь наследников.

Как только у Мику начались схватки, госпожа Манами сразу пригласила двух лучших повитух, которые в свое время помогали ее детям появиться на свет, и сама присутствовала у ложа роженицы.

Казалось, сначала ничего не предвещало беды. Наложница, как и положено, ощущала схватки, они становились все чаще и сильней. Но должны были в итоге привести к тому, что на свет появится дитя, зачатое Торией. Увы, прошло слишком много времени – роды так и не начинались.

Повитухи осмотрели роженицу, на ощупь, руками определив, что ребенок перевернулся. Отчего же он не хотел покидать чрево матери? – недоумевали они, ведь Мику рожала третьего ребенка.

Прошло два дня, а женщина продолжала мучиться, она обессилела, не могла кричать, лишь стонала.

Одна из повитух распахнула перегородки, ведущие в комнату, где Тория пытался согреться около жаровни – его бил озноб. Увидев пожилую женщину, он тотчас встрепенулся:

– Как она?

Повитуха смиренно поклонилась и села на татами.

– Плохо, мой господин. Ребенок перевернулся, но не желает покидать чрево матери. Отчего так происходит, нам неведомо. Может быть, он заранее не хочет жить?

– Что ты говоришь?! – возмутился Тория. – Придержи язык!

– Воля ваша, господин. Я многим младенцам помогла появиться на свет и многим матерям облегчила муки… Но сейчас… я бессильна. Возможно…

– Что? Говори!!!

– Этот ребенок ваш, господин. И вам решать: будет он жить или нет. Боюсь, что Мику умрет в любом случае.

Тория не выдержал: он схватился за голову и зарычал, словно раненый тигр:

– Почему?! Почему?!

Повитуха не знала, что и ответить… сказать, что такова воля богов? Тогда действительно: почему их воля столь жестока?

Ей приходилось наблюдать за многими смертями.

– Господин!

Голос повитухи вывел Торию из оцепенения. Он очнулся и удивленно воззрился на пожилую женщину.

– Что? – спросил он еле слышно.

– Ее придется рассечь кинжалом, только тогда дитя появится на свет. Промедление может привести к гибели обоих. Ваше слово, господин? – Повитуха согнулась в поклоне.

– Скажи, ты помогала моей матери разродиться? – неожиданно спросил Тория.

– Да, господин, – смиренно ответила повитуха.

– Так помоги моему ребенку!

Пожилая женщина прекрасно поняла, что имел в виду господин Тория – это означало приговор для Мику и спасение для неродившегося младенца.

Последнее, что услышал Тория, – плач ребенка. Он не выдержал, взял кинжал, откинул рукав кимоно и уверенным движением рассек себе левую руку от кисти до локтя. Кровь хлынула на светлый татами. Тория не чувствовал боли, с наслаждением наблюдая, как татами приобретает красный цвет.

Неожиданно внутренняя перегородка распахнулась. Не успела госпожа Манами войти, дабы сообщить, что родился мальчик, причем весьма крупный, поэтому несчастная и не смогла разрешиться от бремени, как из ее груди вырвался крик ужаса. Перед ней стоял Тория, рукав его кимоно, татами, лежавшие на полу, заливала кровь.

Аояги склонилась над умирающим Фусю. Он тяжело дышал, из груди вырывались хрипы.

– Госпожа… – едва слышно произнес он, – я счастлив вас видеть в тот момент, когда мне предстоит покинуть этот мир. Что ожидает меня там – никому не известно…

– Вас ожидает Чистая земля Будды. – Аояги взяла советника за руку, глаза ее затуманились от слез.

– Возможно, – похрипел Фусю и смутным взором оглядел присутствующих, но, увы, так и не увидел среди них сына, ведь тот верно служил сёгуну. – Личная императорская гвардия – оплот юного императора… Но китайцам надо платить за преданность. Сохраните ее, и Гендзи будет в безопасности. Тоётоми постарается захватить власть, государь слишком молод, чтобы противостоять ему…

Фусю начал задыхаться. Госпожа Аояги не выдержала и, закрыв лицо широким рукавами кимоно, удалилась вглубь спальни.

Свидетелями последнего вздоха советника стали лишь лекари.

– Госпожа… – услышала Аояги, утирая слезы.

Она обернулась. Секретарь сановника протягивал ей свиток, увенчанный личной печатью Фусю.

– Что это?

– Завещание господина Фусю. Он диктовал его мне, я же – записывал…

– Я исполню любую его волю, – пообещала вдовствующая императрица.

– Господин Фусю завещал все состояние и два дома императорской казне, – пояснил секретарь.

– Он и на одре смерти думал о Гендзи. – Аояги снова разрыдалась.

Секретарь пребывал в растерянности, не ожидая, что императрица будет так расстроена. Аояги плакала, не только сожалея о преданном советнике, покинувшем этот мир, а более страшась грядущей неизвестности…