Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
— Если захотите учиться у меня — буду учить. Не магии. Тому, что делаю я. Это другое. Может быть, у вас оно тоже сработает. Может быть, и не сработает. Но если хотите — учитесь.
Тэо помолчал.
— Я хочу, — сказал он.
— Хорошо.
Они вернулись к работе.
Завтра в полдень была встреча с императором.
Вера долго думала, что взять с собой. Микроскопа ещё не было. Лекарств ещё не было. Полноценного обследования она ещё не провела. Завтра, по идее, была встреча для того, чтобы продолжить осмотр и взять у него образец чешуи с поражённого участка — без этого ничего не двигалось дальше.
Она собрала: маленький набор простых инструментов, которые Тэо принёс из кухни (пинцет, маленький нож, тонкие щипцы — всё прокипячённое в её присутствии); чистую глиняную тарелку; пузырёк с морской водой (на случай, если потребуется что-то промыть); и одну из тех тоненьких медных игл, которые ей сделал ювелир.
Перед тем как лечь, она долго стояла у узкого окна и смотрела в дворик. В дворике сидела ночная птица — местная, не похожая на земную, с длинным хохолком — и пела. Пение было низкое, гулкое, на одной ноте, повторяющееся каждые пять секунд. От него почему-то делалось спокойнее.
Вера думала о завтрашнем.
Она думала о том, что Аэдрис вчера сидел в этом кресле, и поза у него была усталая. О том, что у него высокий пульс — а это значит, что сердце работает с перегрузкой. О том, что у него тахипноэ — а это значит, что лёгким тоже плохо. О том, что бледность с желтоватым оттенком на висках — это, скорее всего, начавшийся гепатотропный эффект инфекции: грибок добрался до печени, и она уже не справляется. О том, что если она не начнёт лечить через три дня — через три дня может быть поздно.
Она думала о его глазах. Об этих вертикальных голубых зрачках и о том, как они расширились на долю секунды, когда её палец коснулся его кожи.
«Статика, — сказала Вера сама себе очень твёрдо. — Это была статика. И больше я об этом не думаю.»
Думалось ей об этом ещё минут двадцать.
Потом она наконец уснула.
И — она не запомнила этого, потому что во сне никто ничего не запоминает, кроме самих драконов, которым сны не должны сниться, — ей снилось море. Тёплое, чужое, голубое море, в котором над ней медленно плыла гигантская манта с тёмными пятнами на спине. Манта смотрела на неё одним круглым глазом и не подмигивала. Она смотрела очень серьёзно — как ассистент, который ждёт следующего распоряжения.
В далёких покоях Лазурного Двора, на другом конце дворцового комплекса, Аэдрис Глубинный не спал.
Он лежал на спине, в темноте, с открытыми глазами. Шёлковый полог над ним едва шевелился. Жасмин в курильнице — новый, не вчерашний, — горел тонкой нитью аромата. Под рёбрами у него было то, что обычно: тупая, ровная боль, от которой он научился не отвлекаться.
Но было и что-то ещё.
Что-то новое.
Когда она утром коснулась его пальцем, что-то — он не мог бы назвать словом, потому что слова для этого ещё не было придумано ни на одном из языков, которые он знал, — что-то под его грудиной сдвинулось. На один волосок. На полволоска. Незаметно. Незаметно так, что любой другой дракон, в любой день своей здоровой жизни, не обратил бы внимания.
Но Аэдрис не был здоров. И — впервые за четыреста двенадцать лет — он не понимал, что с ним происходит.
Он лежал и думал. Думал медленно, как думают драконы: возвращаясь к одной и той же мысли с разных сторон, как волна, которая прокатывается по одному и тому же камню много раз, прежде чем хоть на миллиметр его сточить.
«Сон. Боль. Чужестранка. Палец. Сдвиг. Сон опять.»
Все эти вещи стояли в каком-то порядке, который он не мог пока прочесть, но он знал — прочтёт. Драконы умеют ждать. Драконы умеют долго не понимать и в какой-то момент понять.
В коридоре за дверью шептались стражи — те самые, в тёмно-синих доспехах. Они шептались каждые два часа, когда сменялись. Сегодня они шептались тише обычного. Аэдрис, прислушавшись, разобрал имя: «Лорд Веран».
Он повернул голову на подушке. Прикрыл глаза.
Веран. Конечно, Веран. Веран не давал ему спать с того дня, как болезнь стала видимой невооружённым глазом. Веран был неутомим: советовал, предлагал, навещал, выказывал глубочайшую скорбь. Веран был старший сын Дома Чёрного Течения, второй по богатству и по влиянию в Семи Течениях. Веран был его дальним родственником — пятая или шестая степень родства, через двух императриц и одного отступника. Веран никогда не говорил Аэдрису ничего, чего нельзя было бы повторить публично. Веран был, по всем формальным признакам, идеальный придворный.
И именно поэтому Аэдрис не доверял ему уже лет пятнадцать.
Сегодня в зале Веран сделал две вещи, которых раньше не делал. Во-первых, он встал, когда Аэдрис не давал ему слова. Во-вторых, он прямо в глаза назвал чужестранку убийцей. Это было не в его стиле. Веран обычно работал намёками, чужими руками, через третьих лиц. Прямые обвинения были признаком того, что Веран занервничал.
«А почему он занервничал?» — подумал Аэдрис.
И тут же сам себе ответил.
Потому что чужестранка может вылечить. А Веран, видимо, не хочет, чтобы император вылечился.
Это была мысль простая. И страшная. И настолько укладывающаяся во всё, что Аэдрис давно подозревал, что её и проверять не надо было: всё подтверждалось одной этой нервозностью. Веран был игрок. Игроки не нервничают, когда ставка низка. Веран нервничал — значит, ставка для него была высокая.
Значит, у него что-то стояло на кону. Что-то такое, что чужестранка могла отнять.
Аэдрис открыл глаза. Посмотрел в темноту. И впервые за долгое время улыбнулся не горько, а жёстко — той улыбкой, которой он улыбался в первые свои сто лет, когда ещё не разучился сражаться.
— Лечи меня, дочь моря, — сказал он шёпотом в темноту. — Лечи меня, и посмотрим, что начнёт шевелиться в этом дворце, когда я снова смогу шевелиться сам.
Боль под рёбрами в этот момент прокатилась вверх и вниз. Аэдрис привычно подождал, пока она пройдёт.
Где-то в другом конце дворца у узкого окна сидела ночная птица и пела на одной ноте.
Где-то в Восточных Покоях молодая женщина, которую сюда принёс океан, спала и видела во сне
