Бракованная адептка драконьего куратора - Алекс Скай
Я не могла сломать эту нить силой.
Зато могла заставить её назвать себя.
— Моё слово при моей метке, — произнесла я.
Серая линия вспыхнула под ладонью.
— Мой цвет не обязан быть вашим ответом.
Золотая нить дрогнула.
Ректор резко наклонился вперёд.
Селеста перестала улыбаться.
— Кристалл, — сказала я, чувствуя, как каждое слово даётся тяжелее предыдущего, — покажи не то, что тебе велели признать. Покажи, кто велел.
Серый свет ударил не наружу, а внутрь.
Кристалл стал мутным.
Потом в его глубине появилась тонкая золотая линия. Она вытянулась вверх, за пределы подставки, прошла через воздух к месту свидетелей. Я ожидала, что она укажет на Селесту.
Даже была уверена.
Но линия прошла мимо неё.
Мимо лорда Вейна.
Мимо преподавателей.
Она потянулась к боковой двери, за которой находился коридор Совета, и исчезла в направлении ректорского крыла.
Зал замолчал.
Рейнард первым произнёс:
— След вмешательства зафиксирован.
Ректор Тарс медленно поднялся.
Его лицо стало белым и неподвижным.
— Испытание прервано. Кристалл повреждён.
— Нет, — сказал Рейнард. — Кристалл дал след.
— Я сказал, испытание прервано.
Я убрала руку.
Метка горела серым ровно и чисто.
Впервые за всё время её свет не казался мне слабым.
Он казался честным.
Селеста смотрела на кристалл так, будто сама не ожидала направления следа. И это было важнее её улыбок.
Если она подменила кристалл, то не была единственной.
И, возможно, даже не главной.
Серый след в воздухе ещё несколько мгновений тянулся к боковой двери, за которой начинался путь к кабинету ректора.
Потом погас.
Но все уже увидели, куда он вёл.
Невеста без права выбора
След к кабинету ректора погас, но молчание осталось.
Оно висело в Зале малых испытаний плотнее любого заклинания. Советники смотрели то на пустой воздух, где ещё мгновение назад тянулась серая линия, то на кристалл, который теперь лежал на мраморной подставке мутным, тусклым и уже не таким безупречно невиновным.
Ректор Тарс первым вернул себе голос.
— Испытание признано недействительным.
Слова были ровными, но я заметила, как он держит жезл: пальцы легли слишком крепко, будто дерево могло выдать его раньше, чем лицо.
— Недействительным? — переспросил Рейнард.
Он стоял рядом со мной, не за моей спиной и не впереди. Именно рядом. И от этого в зале многое выглядело иначе, чем, наверное, хотелось ректору.
— Кристалл повреждён, — сказал Тарс. — Совет не может принимать результат, полученный через нарушенный инструмент проверки.
— Зато Совет может принять факт вмешательства в инструмент проверки, — ответил Рейнард.
Секретарь у стены поднял перо и застыл, ожидая, нужно ли это записывать. Ректор перевёл на него взгляд.
Перо опустилось.
Очень показательно.
Я медленно убрала руку за спину, закрывая рукавом серую метку. Она всё ещё горела ровно и спокойно, как будто впервые за всё время не пыталась оправдаться перед чужим золотом. И от этого спокойствия мне было страшнее, чем от смеха в первый день.
Серая линия вела к кабинету ректора.
Все это видели.
Но в Академии, как оказалось, увидеть — ещё не значит получить право сказать вслух.
— Повторная проверка будет назначена позднее, — продолжил Тарс. — До выяснения обстоятельств кандидат Илария Вейн остаётся в прежнем статусе. Испытательный срок не продлевается.
Я посмотрела на него.
— То есть день вы у меня забрали, проверку прервали, след вмешательства увидели все, но семь дней продолжают отсчитываться как будто ничего не случилось?
Лорд Кассий Вейн у стены резко выдохнул.
— Илария.
Я даже не повернулась.
Сегодня он был не той угрозой, на которую стоило тратить шею.
Ректор посмотрел на меня сверху вниз, хотя мы стояли почти на одном уровне.
— В Академии дерзость не заменяет права.
— Тогда хорошо, что я спросила именно о праве.
Рейнард едва заметно повернул голову ко мне. Не одобрение. Предупреждение. Я поняла: ещё шаг — и Тарс получит повод перевести разговор с подмены кристалла на моё поведение.
Пришлось проглотить следующие слова.
Они царапнули изнутри, но остались там.
Один из советников, полная женщина с серебряными кольцами на пальцах и знаком архивного крыла на груди, наконец произнесла:
— След вмешательства должен быть внесён в закрытый протокол.
— В закрытый? — спросил Рейнард.
— До проверки источника. Мы не можем допустить слухов, которые поставят под сомнение работу Совета.
Лиана, будь она здесь, наверняка сказала бы что-то про то, что слухи в этой Академии бегают быстрее слуг и питаются запретами. Я же только отметила: “закрытый протокол” здесь, похоже, означал место, где неудобные факты ждут удобной смерти.
— Я хочу получить копию записи о вмешательстве, — сказала я.
Ректор даже не удивился.
— Кандидаты не получают копии закрытых протоколов.
— Тогда пусть копию запросит мой куратор.
Все взгляды переместились на Рейнарда.
Тот посмотрел на ректора так спокойно, что на мгновение мне стало почти жалко любой документ, который пытался спрятаться между ними.
— Запрошу, — сказал он.
Тарс чуть склонил голову.
— В установленном порядке.
— Разумеется.
Почему-то именно это “разумеется” прозвучало опаснее любого спора.
Селеста Морвейн всё это время молчала. Она стояла у ложи свидетелей, безупречная, светлая, слишком красивая для такого тусклого зала. Но теперь её улыбка стала осторожной. Она не ожидала, что след поведёт к ректорскому крылу. Я была почти уверена: она участвовала. Подменила, помогла, передала, знала. Но не руководила.
И это делало её не менее опасной.
Просто не главной.
Когда заседание распустили, я вышла из зала вместе с Рейнардом. По коридору за нами тянулись шёпоты, как длинные тонкие нитки. Я уже начинала различать их не только слухом. Метка под рукавом иногда отзывалась на отдельные фразы странным тёплым уколом: вот ложь, вот страх, вот злость, вот желание спрятать правду за правильными словами.
Я не знала, как с этим обращаться.
Но знала, что надо учиться быстро.
— Вы опять спорили раньше, чем оценили поле, — сказал Рейнард, когда мы свернули в боковую галерею.
— Я спросила о праве.
— Вы спросили так, что ректор почти получил повод обвинить вас в давлении на Совет.
— Совет только что сделал вид, что серая линия к его кабинету — это неудобная пыль на полу.
— Именно поэтому нельзя давать ему новый удобный повод.
Я остановилась.
Он прошёл ещё два шага, потом тоже остановился и обернулся.
— Простите, — сказала я. — Я пока плохо умею молчать, когда меня красиво закапывают в протокол.
— Я заметил.
— Это было не приглашение подтвердить.
— Но вы его дали.
Секунду мы смотрели друг на друга, и странное напряжение между нами снова стало ощутимым. Не мягким, не романтичным, как в глупых историях,
