Карина Демина - Искры гаснущих жил

Ригер смотрел на Сверра, а Дирижер — на Мясника, из глаз которого исчезло прежнее сонное выражение. И Полковник положил руку на трость, вроде бы небрежно, но давая понять, что вмешается.

Стало вдруг тихо-тихо…

— Он, — Кэри удивилась тому, что говорит она шепотом, — он как будто разрешения спрашивал. Дирижер у… Мясника.

— А тот?

— А тот махнул рукой и отвернулся, точно простил, но… мне показалось, он запомнил. Просто Ригер был нужен… я не знаю, зачем нужен. Они терпели его. Сверр сказал, что терпели. Я… не хотела ничего знать.

— Понимаю.

— И каждый раз старалась забыть, что видела… что что-то вообще видела и…

— И теперь ты думаешь, что тот человек убил Ригера.

Кэри отчетливо помнила и выражение глаз Мясника, холодных, змеиных каких-то, и странную его полуулыбку, и прикосновение к разбитой губе, точно он желал убедиться, что подобное несчастье и вправду случилось. Да, пожалуй, Мясник мог бы избавиться от Ригера.

— Если… если он перестал быть полезен. Дело действительно не в деньгах. Однажды я видела, как Мясник передал Полковнику саквояж, в котором лежали пачки банкнот. Они еще высыпали пачки и пересчитывали, не банкноты, а…

— Я понял.

— И то, что проигрывал Ригер — это на самом деле мелочи, ерунда… Сверр говорил, что иногда приводили людей, которых нужно было зацепить. И не обязательно долг отдавать деньгами. Ригер что-то умел…

— О да, — со странным выражением отозвался Брокк. — Умел. Спасибо.

— Я тебе помогла?

Он коснулся губами тыльной стороны ладони.

— Очень.

— И… — Кэри надеялась, что покраснела не очень сильно, — я не знаю, важно это или нет… но еще мне показалось, что Дирижер… что он намного моложе Мясника. Не спрашивай, почему, но просто показалось…

…жесткий подбородок, тонкие губы.

Шрам.

И пальцы, время от времени прикасающиеся к маске, точно поверяющие, на месте ли она…

Лишь он и Кэри скрывали лица…

— Не думай об этом, — попросил Брокк, поднимаясь. — Доверься мне.

Кэри уже верит.

И ей страшно, что ее веры на двоих не хватит.

Глава 34

Сон без сна. Беспокойное кружение минутной стрелки по циферблату, который в предрассветных сумерках выглядит серым. И бронза цифр потускнела, точно время вовсе исчезло.

…время лечит.

Пустые слова, и знакомая саднящая боль под сердцем. Стыдно признаться. Стоит смежить веки в попытке урвать хотя бы мгновение сна, и перед внутренним взором встает лицо деда. Он хмурится и морщит брови, кривит губы, сдерживая слова.

В последние годы он стал очень осторожен со словами.

Боялся потерять еще и Брокка?

Забавно, но им двоим не было куда деваться друг от друга. И теперь старик вернулся.

— Я рад тебя видеть, — сказал Брокк, откидываясь на кресле. Неудобный подголовник, под затылком ощущается дерево и резьба, завитушки давят, пытаясь проникнуть прямо в мозг, а он, воспаленный, полубредящий, не готов к новой боли.

Брокк видит себя со стороны, беспомощный щенок, забывшийся в подобии сна. Сидит, ноги вытянул, а сапоги не снял. И глина того прифабричного берега застыла жесткой красной чешуей. Она будет осыпаться, марать ковер, но… не все ли равно? Одежда пропахла дымом. И запах воды пробивался, но сквозь него — все та же навязчивая, тяжелая лаванда.

Встать бы. Напиться.

Когда пьешь, становится легче, во всяком случае, ненадолго. Но и пара часов в хмельном забвении — это уже много.

А дед хмурится сильней и молчит. Всегда молчал, до самого последнего дня, но тогда уже Брокк научился читать его молчание. А до того… наверное, его беда, что в мать пошел.

— Чего ты от меня хочешь? — смешно разговаривать с самим собой, и нелепо — с призраком, который существует лишь в воображении. Но сейчас, на переломе нового дня, Брокк готов поддаться слабости.

В конце концов, он имеет право…

На что?

Губы деда шевельнулись, и вопрос прозвучал.

На жизнь.

На счастье, которое не абстрактное понятие, но весьма конкретное, живое, с привкусом хмеля и дурмана, и чтобы голова кругом, а весь мир — прекрасен.

Само совершенство.

И мысли легкие… тогда у него была на удивление ясная голова. И мучила постоянная жажда нового, нет, не совсем мучила, скорее доставляла несказанное удовольствие. Брокк сам себе казался всемогущим, ведь… как иначе, когда она так смотрит.

— Порицаешь? Я ведь тоже живой, — он все-таки поднялся, прошелся, оставляя на ковре след глиняных чешуек. И добравшись до бара, вытащил бутылку.

А и вправду, с чего бы не напиться?

Поводов хватает…

Вернулся в кресло, сапоги все-таки снял, и носки тоже, отсыревшие, пропотевшие. Вытянуть влажные ступни, пошевелить пальцами и рассмеяться без причины. Наверное, он сейчас похож на безумца.

Или и вправду безумен.

— Я живой, дед, а ты мне в этом отказывал… я понимаю, что так было нужно, что… будь я немного другим, у нас бы с тобой все получилось.

Брокк вытащил пробку.

— Я не злюсь на тебя, — он поднял бутылку, салютуя невидимому собеседнику. — Не знаю, возможно, на твоем месте я вел бы себя точно так же… но неужели тебе было сложно хотя бы раз сказать, что я делаю все правильно? Именно сказать, а не…

Он махнул рукой.

Эти разговоры не приносили успокоения, время убивали — это да. А времени еще полно. За окном — серым-серо, и туман, грязный какой-то, затасканный. Точно распотрошили старое одеяло, вывернув слипшийся комковатый пух.

Брокк поднялся, мучимый внезапным приступом духоты, и распахнул створки, едва не вывернув их вовсе. Щеколду, кажется, сломал.

Ничего, завтра починит.

Плевать на щеколду. Туман отчетливо пахнет плесенью… и лавандой.

Простые синие цветы, невзрачные, ей бы подошла царственная роза, из тех, что выращивает Ее Величество… Королева недолюбливает Лэрдис, но мирится с нею.

С нею все мирятся, закрывая глаза на шалости.

Порой пеняя, но… прощают. И Брокк ведь простил.

Любит или нет?

Странный вопрос, который волновал его маленькую жену… девочку? Отнюдь. Ей ведь к лицу то жемчужно-серое платье со вставками нежно-розовой парчи.

Все еще саднит, старая рана, и боль эта мешается с другой, а руку привычно подергивает, и железные пальцы скребут подлокотник кресла. Брокк пытается вернуть контроль, но живое железо не подчиняется.

Он слаб.

Дед всегда подозревал это, чуял, и пытался скрыть слабость.

Маску придумал. И Брокк решил, что эта маска — и есть его собственное лицо. Поверил. Свыкся. А когда треснула, то от него ничего не осталось… и все-таки напиться.