Карина Демина - Искры гаснущих жил

Снова дым и едкий. Дерево. Сгоревшее мясо, вонь которого вызывает приступ тошноты, и Кэри стискивает зубы. Но хуже всего — такой знакомый, пусть и подзабытый уже аромат крови.

— Мне пришлось разбираться с кое-какими бумагами, — Брокк уперся локтями в колени, а подбородком — в раскрытую ладонь правой руки. Левая же безжизненно свисала, только пальцы поглаживали гладкую шкуру ковра. — А потом ехать на пожар…

Он оправдывался?

Да.

Из-за Лэрдис? Или потому, что Кэри ждала, а он не появился?

— Не совсем пожар, но…

— Как он умер?

— Горло перерезали.

Отсюда и запах крови.

— Он приходил, — Кэри прочертила линию по щеке мужа. — Недавно. Денег требовал и…

Рассказать? Он оскорбится. И расстроится.

— И я дала… триста фунтов.

Брокк рассеянно кивнул и замолчал, думал он о чем-то своем, не спеша делиться мыслями. Он закрыл глаза и, расслабившись, оперся на колени Кэри. Она же, боясь потревожить его, касалась волос осторожно, подушечками пальцев.

Колючие.

И в то же время мягкие. А вода блестит… алмазная пыль на эгретке…

…забыть.

Вычеркнуть и… время ведь есть, сплетенное узором обручальных браслетов, подаренное лишь двоим, и Кэри постарается использовать его.

— Сколько он обычно проигрывал? — вопрос Брокка отвлек от собственных неприятных мыслей. — Кэри…

Он перехватил руку и провел большим пальцем по ладони. Ласка? Нет, просто дружеское прикосновение.

— Я понимаю, что тебе неприятно вспоминать…

Неприятно. Но не страшно, потому как рядом с ним Кэри не боится собственного прошлого.

— Как когда. Пятьдесят. Или сто… двести, когда случалось. Однажды и триста просадил, но это было лишь раз.

— Ему давали в долг?

— Да, но… — она задумалась, перебирая те воспоминания.

Картинки.

Карты рубашками, вычерненными ее страхом и горем.

Короли, тузы и дамы… дамы появлялись изредка, когда игра подходила к концу, и мадам Лекшиц заглядывала в кабинет. Она прикрывала лицо красным веером, и подведенные углем глаза казались черными провалами. Хрипловатый ее смех вызывал у Кэри приступы безотчетного страха.

— Не больше ста фунтов… и в следующий раз он сначала расплачивался с долгами, а уже потом садился играть.

— То есть, трехсот ему хватило бы надолго?

— Пожалуй, — Кэри убрала руку. — Вы думаете, что его убили за долги?

Брокк повернулся и посмотрел снизу вверх, а морщины на лбу стали глубже, и снова хмурится, сильнее прежнего.

— Есть такая версия. Ты не согласна?

Кэри не знала. Никто никогда не спрашивал ее мнения.

— Пожалуй, не согласна.

— Объяснишь?

Если это продлит разговор.

— Большая игра — это не большие деньги, но люди, которые собирались за столом. Я не знаю, кто они… точнее, не знала… и не знаю… недавно вот…

Сложно рассказывать, и Кэри тяготит собственное косноязычие, но Брокк не торопит. И руку не отпустил, гладит чертит линии, словно рисует что-то свое, особое.

Отвлекает.

Кэри вздохнула и призналась.

— Я встретила Полковника и… он действительно полковник.

Сухие слова, отстраненные, за которыми она сама пытается спрятаться. И в них, зыбких, теряется та недавняя встреча, и горечь шоколада, и запахи странного кафе, но в ушах стоит странный голос чуждого инструмента, покорного белолицей красавице.

— Полковник Торнстен, значит, — Брокк почти касается ладони губами, но опомнившись в последний миг, останавливает себя. И руку Кэри отпускает.

Зачем он так?

— Это многое объясняет… и еще больше все запутывает.

Полковник обещал помощь, а Ригера убили.

Кэри ведь сказала, что справится сама и… не поверили?

Оказали услугу?

— Расскажи о них, — Брокк поймал запястье. Он водил большим пальцам по узорам живого железа, не то пытаясь их стереть, не то проверяя, не исчезли ли.

— Что рассказать?

— Все.

Кэри задумалась. Она не так и много знает… полковник вот… нет, не он заинтересовал Брокка. И не Сверр, которого что-то связывало с этими странными людьми.

Мясник?

Неторопливый, ленивый, словно пребывающий в полудреме. Он притворялся безразличным ко всему, происходившему вовне, но это — лишь маска, как и сонный взгляд, и длинные девичьи ресницы, светлые, словно пеплом припорошенные. Однажды Кэри увидела его, настоящего…

…Ригер, раздраженный, забившийся в угол со стаканом виски. Он не пьет, держит, и трезвая его злость прорывается в жестких чертах лица. То и дело задирается губа, обнажая клыки. Ригер не рычит, но… взбешен?

Определенно.

— Успокойся, — Мясник поворачивается к нему вяло, опирается локтем на спинку стула, и эта неестественная поза у него получается расслабленной, ленивой. — Это всего-навсего деньги.

— Ну да, для тебя! — не ясно, что больше злит Ригера, его нынешнее невезение или же везение Мясника, перед которым возвышаются аккуратные башенки фишек.

— И для меня… для него… — он указывает на Дирижера, который подтверждает слова полупоклоном. Сегодня он изменил своей привычке, явившись в полумаске. Иссиня-черный атлас и темные же глаза, которые смотрят недобро.

Бледная рыхловатая кожа.

И нить шрама.

Дирижер, ощутив на себе внимательный взгляд, оборачивается. Но между ним и Кэри вырастает Полковник.

— Хватит языком трепать, — ворчит он, похлопывая двумя пальцами по перчатке, и в жесте этом виден скрытый смысл. — Раздавай.

— Раздавай, — Мясник соглашается. В пальцах он вертит фишку, красненькую, на сотку, и наблюдает, как та переходит с пальца на палец, замирает на мизинце и… катится обратно.

Фишка вдруг оказывается зажата между указательным и средним пальцами, а затем летит в лицо Ригеру и, ударившись в лоб, падает под ноги.

— Ты… — он вскакивает и, ни слова не сказав, бросается на Мясника.

А на плечи Кэри ложатся руки Сверра.

— Сиди.

Она и не собиралась вмешиваться.

Ригер вцепился в горло Мясника, опрокинул на стол, и фишки покатились, посыпались на грязный паркет. Со звоном упал бокал, и на зеленом сукне стола расплылось влажное пятно.

— Ты… — Ригер был в бешенстве. А Мясник улыбался, и была эта улыбка такой знакомо безумной, что у Кэри сердце остановилось.

— Отпусти, — мягко попросил Дирижер.

Узкий клинок скользнул под подбородок Ригера. И тот отступил.

— Он… он меня спровоцировал, — Ригер прикоснулся к шее, размазывая кровяной ручеек. — Ты же видел, что он меня спровоцировал…

Ригер смотрел на Сверра, а Дирижер — на Мясника, из глаз которого исчезло прежнее сонное выражение. И Полковник положил руку на трость, вроде бы небрежно, но давая понять, что вмешается.