Найди меня, держи в своих руках – не отпускай - Ольга Токарева
— Ты вроде куда-то хотел пойти⁈
— Ухожу! — Вскинув ладони вверх, извиняясь за устроенный бардак, Имран рванул из сыскного отдела к арке портальных переходов.
Выйдя из портала в столице Шарон Финийского государства, он нанял извозчика и, запрыгнув на ступеньку брички, крикнул: «Гони!»
Сорж уже ожидал его возле сыскного отдела. Увидев брата, Имран расплатился с извозчиком, спрыгнул на ходу и подбежал к нему. По взволнованному лицу брата понял, что сведения, которыми тот располагал, не очень хорошие.
Из артефакта усилителя звука разнеслось шипение, и затем мужской вибрирующий голос произнес: «Люди Финийского государства, слушайте! Высший королевский суд в единогласном голосовании вынес приговор Хадийи Шадиан».
— Бежим!
Сорж дернул брата за рукав камзола и понесся по выложенной из камня дороге. Имран бросился за ним; сердце заходилось в учащенном ритме от слов обвинителя.
«Хадийя Шадиан с целью воровства проникла в дом уважаемого всеми сиятельного лорда Пьера Ир Огулевского».
Пробираться через толпу зевак, собравшихся на площади, на которой должна была состояться казнь, братьям становилось все труднее.
«Когда граф Ир Огулевский поймал воровку, она с особой жестокостью перерезала ему горло».
По толпе зевак прошлись ропот и аханье.
'Умирая, лорд Пьер нанес огненный магический удар по своей убийце. И она бы умерла, если бы не наши целители, которые поправили ее здоровье для того, чтобы она смогла прилюдно понести заслуженную кару.
Высшим королевским судом Хадийя Шадиан приговаривается к смертной казни. За свои злодеяния Хадийю проведут по раскаленным углям для того, чтобы через боль она поняла и на себе испытала смертные муки. Приговор обжалованию не подлежит и должен исполниться немедленно'.
Толпа людей на площади пришла в движение. Как полноводная река, она сначала качнулась в одну сторону, затем в другую, а после сплоченно ринулась к постаменту казни, на который вывели убийцу.
Длинная дорожка из раскаленных углей в мгновение ока протянулась от постамента по площади. Толпа шарахнулась в стороны от исходившего от нее жара. Раскаленные угли потрескивали, разгораясь, шипели, словно живые, и затухали, чтобы разгореться с новой силой.
Палач скинул с головы Виктории капюшон и сорвал с ее плеч плащ.
— Ступай.
* * *
Толпа отшатывается и ахает, прикрывая ладонями рвущийся испуганный крик от вида обезображенного лица смертницы.
Не обращая на них внимания, смотрю потухшим взором на раскаленные угли. Чем-то они напоминают движущуюся раскаленную лаву. Угли, словно живые, шевелятся. Сгорая, распадаются на маленькие кусочки, и на их месте появляются новые, еще не тронутые огнем, черные угольки.
«Вот и все. Мой последний путь. Как же он красив в своем огненном неистовстве».
Во мне не меньший огонь от отчаяния и понимания, что не смогла спасти феникса.
— Прости, — слетает с моих губ. — Ты призвала не ту душу для своего спасения. Мне так жаль.
Горячая слеза обжигает щеку. Вытерев ее, смотрю на свою мокрую ладонь. Слеза… Говорят, слезы — это плач души. Правильно говорят. Моя душа плачет вместе со мной. Не плачь! Хочешь, я спою для тебя песню? Она о тебе, но я ведь знаю, что ты — это я.
Вздохнув, начинаю свои последние шаги. Не обращая внимания на стоящих рядом людей, медленно спускаюсь по ступенькам деревянного помоста. Душа распахивается в последнем танце и в своем последнем крике словами песни.
— Моя душа, как странница, теряет дни, по свету носится. Ударь ее — она оскалится, погладь ее — она помолится. Моя душа, как птица певчая, с утра поет, а к ночи плачется. И верит в жизнь за гробом вечную, но все ж грехов своих пугается.
Оголенные стопы касаются раскаленных углей. Мой голос дрожит, сглатывая острую боль, прошедшую через все тело. Осмотрев толпу зевак прощальным грустным взглядом, на мгновение закрываю глаза, призываю огонь феникса в свое тело. Слегка покачиваюсь, когда он откликается, пробегает по венам, усмиряя обжигающую боль в ступнях. Вздохнув от облегчения, открываю глаза; уголки губ приподнимаются в вымученной улыбке. Продолжаю свой путь, уже не чувствуя боли. Возобновляю песню для своей души и для людей, стоящих рядом.
— Моя душа, как пленница, греховна вся, пороком скована. Хвали ее — она вся белая, начни ругать — она ж вся черная.
* * *
С каждым словом голос девушки все нарастал, разносился по площади, проникал в души присутствовавших на ней людей, заставляя их задуматься над словами песни.
Имран ревел, как разъяренный зверь, пробираясь сквозь плотную стену из толпы зевак, мешавших ему дойти до Вики.
Волоски на коже вставали дыбом от голоса странницы, разносившегося в артефактах усилителя, и от мысли, что он может не успеть.
— И наши души, словно путники, то падаем, то поднимаемся. Спаси, Господь, когда оступимся. Прости, Господь, когда покаемся.
* * *
Обвожу всех взглядом и смотрю на чистое голубое небо. Руки сами взлетают вверх с криком песни.
— Людские души болью губятся. То падают, то поднимаются. Спаси, Господь, когда оступимся. Прости, Господь, когда покаемся.
«Не принял мир Эйхарон моей души. Металась она в поиске любви и счастья, а получила смерть. Но и она не страшна. Скоро на просторах Вселенной встречусь со своими родными. Прости меня, птица счастья. Ты все отдала непутевой душе для возрождения своего источника. Оставила одну единственную искру, но и в ней едва теплится пламя».
— ПРОСТИ! — кричу я, подняв лицо к небу.
«Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Я ТАК ХОЧУ ЖИТЬ! ЖИТЬ И ЛЮБИТЬ!»
От воспоминаний о ночном госте в моих сновидениях становится еще горше.
— Прощай, — шепчу и продолжаю петь последний куплет песни. — Моя душа, она как странница, теряет дни, по свету носится. Ударь ее! Она оскалится, погладь ее — она помолится…
Магия феникса давно бушует в моей груди, и я с тоской разлуки отпускаю ее на волю. Но меня зажимают в тиски такие сильные, знакомые и ставшие мне за эти несколько дней родными руки. Не обращая внимания на крики и возгласы толпы, вскидываю голову и встречаюсь с чернотой глаз Имрана. В них нет страха или презрения, в них кипит боль.
— Пусти… — шепчу потрескавшимися губами.
— Не отпущу.
— Пусти. Сгоришь ведь.
— Сгорю… Но только с тобой.
Дрожащей рукой на прощание трогаю его твердые губы, стираю капельки пота с напряженного лба. Чувствую, как на мгновение ослабевает его захват, и выскальзываю из его рук огненной птицей. Взмахиваю крыльями, облетаю ревущую
