Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
Он не смотрел на Софью. Он не смотрел на Амалию. Его тяжелый, раскаленный свинцовый взгляд был прикован ко мне. Он скользнул по гладкому изумрудному шелку, задержался на глубоком вырезе декольте, где билась жилка, и медленно поднялся к моим глазам. В его зрачках вспыхнуло такое откровенное, голодное восхищение, что у меня пересохло во рту.
— Вы позволите, княжна? — он не спрашивал разрешения у других дам, он просто оттеснил их одним своим присутствием.
— Вы явились, чтобы снова угрожать мне разоблачениями, Александр? — тихо, чтобы слышал только он, произнесла я, когда он подошел вплотную.
— Я явился, потому что заиграли полонез, Анна Александровна, — его губы изогнулись в опасной полуулыбке. Он протянул мне руку, затянутую в белоснежную перчатку. — И потому что ни один мужчина в этом зале не достоин прикасаться к вам сегодня. Кроме меня.
Эта властная, не терпящая возражений наглость должна была меня возмутить. Я должна была осадить его. Но вместо этого я вложила свои пальцы в его ладонь.
Едва мы вышли в центр зала, присоединяясь к другим парам, как мир вокруг перестал существовать. Музыка, шелест платьев, завистливые взгляды — все это отошло на второй план. Остался только он. Его рука, крепко сжимающая мои пальцы, его горячая ладонь, ложащаяся мне на талию сквозь жесткий шелк платья.
Танец в восемнадцатом веке был настоящим искусством флирта. Мы сходились и расходились, кланялись и скользили по паркету, но наши взгляды были сцеплены намертво.
— Ваше платье… оно бросает вызов всем устоям этого двора, — произнес Куракин, когда фигура танца заставила нас оказаться непозволительно близко. Его дыхание обожгло мою ключицу. — Впрочем, как и вы сами.
— Вы находите его неприличным, граф? — я чуть вскинула подбородок, позволяя ему рассмотреть свою шею.
— Я нахожу его сводящим с ума, — честно ответил он, и его пальцы на моей талии сжались так сильно, что я тихо охнула. — Кто вы? Я навел справки. Прежняя Анна Одоевская не обладала ни вашей дерзостью, ни вашим ледяным спокойствием, ни вашим вкусом. Она была милой, пустой куклой. Вы же… вы — хищница, играющая в куклы.
— Быть может, лихорадка сожгла куклу и оставила только суть? — я плавно обошла его, обмахиваясь веером, и снова вернулась в его руки. — Вы ищете заговор там, где его нет, Александр. Государыня приставила вас ко мне как наставника, а не как следователя тайной канцелярии.
— Я доверяю своим инстинктам, Анна. А они кричат мне, что вы — самая опасная тайна в этом дворце. И я намерен ее разгадать.
Музыка ускорилась. Он притянул меня ближе, нарушая все правила приличия придворного танца. Наши тела почти соприкоснулись. Я чувствовала твердость его мышц, жар, исходящий от его тела, и бешеный стук его сердца, который эхом отдавался в моей груди.
— Разгадывая чужие тайны, граф, смотрите, не потеряйте собственную голову, — прошептала я, глядя прямо в его штормовые глаза.
— Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, — его голос стал хриплым, глубоким, пробирающим до самых костей, — я сочту это за честь.
Танец закончился. Мы замерли в финальном поклоне. Моя грудь тяжело вздымалась от нехватки воздуха (и корсет был в этом виноват лишь наполовину). Его глаза обещали мне ад и рай одновременно.
Именно в эту секунду я поняла, что влюбилась. Влюбилась в мужчину из прошлого века, умного, безжалостного и совершенно мне не подходящего. И эта любовь была в тысячу раз опаснее яда княжны Ушаковой или интриг Екатерины Великой. Потому что Александр Куракин не брал пленных. Он брал всё.
глава восьмая
Глава 8. Яд в оранжерее и правила выживания
Когда смолкли последние аккорды полонеза, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. И дело было вовсе не в тяжести изумрудного шелка или безжалостной хватке корсета. Дело было в мужчине, чьи пальцы только что отпустили мою талию, оставив после себя фантомные ожоги.
Граф Куракин учтиво поклонился, поцеловал мою руку в перчатке — едва коснувшись губами, но так, что у меня перехватило дыхание, — и растворился в толпе, увлеченный каким-то министром. А я осталась стоять посреди сверкающего зала, чувствуя, как по венам пульсирует чистый адреналин.
— Аннет! — ко мне тут же пробилась Амалия, обмахиваясь веером с такой скоростью, что рисковала взлететь. Ее щеки пылали. — Весь зал только на вас и смотрел! Государыня изволила улыбнуться, когда вы проходили мимо ее кресла! А граф… Ах, Аннет, если бы взглядом можно было раздевать, ты бы уже стояла здесь в чем мать родила!
Я нервно рассмеялась, прикрыв лицо черным бархатным веером. Амалия даже не представляла, насколько была близка к истине.
— Мне нужен воздух, душа моя, — прошептала я, чувствуя, как от духоты, запаха пудры и плавящегося воска тысяч свечей начинает кружиться голова. — Я пойду в оранжерею. Побудь здесь, не нужно меня сопровождать.
Выскользнув из Тронного зала, я с наслаждением погрузилась в относительную прохладу и полумрак боковых галерей. Звуки бала остались позади, превратившись в приглушенный гул. Мои шаги по наборному паркету казались неестественно громкими.
Оранжерея Зимнего дворца оказалась настоящим тропическим раем, спрятанным посреди суровой петербургской зимы. За высокими, заиндевевшими окнами завывала метель, а здесь пахло влажной землей, цветущим жасмином и цитрусовыми. Огромные кадки с пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями создавали причудливые тени от немногочисленных светильников. Воздух был теплым и влажным, он приятно остужал разгоряченное лицо.
Я прошла вглубь аллеи, провела пальцами по глянцевому листку лимонного дерева и закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. Александр Куракин был опасен. Он был умен, проницателен и, что самое страшное, он вызывал во мне физическую тягу, которой я, независимая девушка из двадцать первого века, совершенно не умела противостоять.
Но мои размышления прервал звук, донесшийся из-за массивных зарослей фикусов в другом конце оранжереи. Голоса. Тихие, напряженные, переполненные ядом.
Я инстинктивно замерла, вжавшись в тень, и прислушалась.
— Вы видели, как она на меня посмотрела?! — это был женский шепот, срывающийся на истеричное шипение. Я сразу узнала эти интонации. Княжна Софья Ушакова. — Выскочка! Бесприданница! Она смеет насмехаться надо мной, над будущей графиней
