Мари Секстон - Клубника на десерт

В начале второго иннинга, когда я только что закончил разговор с боссом, отец вдруг спросил:

– Как прошло твое свидание?

Моя голова все еще была занята мыслями о телефонном звонке – Маркус проинформировал меня, что в понедельник я снова улетаю в Лос-Анджелес, – и потому вместо ответа я глупо спросил:

– Мое что?

Отец наградил меня своим отцовским взглядом – как раньше, когда я приносил из школы плохие отметки.

– Ну, ты знаешь, – с сарказмом ответил он. – Свидание. Ужин, напитки, беседа о том о сем. С другим человеком.

Я почувствовал, что краснею. Я терпеть не мог, когда давал ему шанс бросить мне в лицо мои же слова.

– Все прошло плохо.

– Почему?

Мне не хотелось рассказывать ему о том, что случилось. Он часто ругал меня за то, что я позволяю работе управлять своей жизнью. Я бы соврал, но увы, мне никогда не удавалось своевременно сочинить правдоподобную отговорку, к тому же по моему лицу он все равно заметил бы, что я вру, поэтому я собрался с духом и сознался, пусть и не глядя ему в глаза, а отвернувшись к полю:

– В тот вечер я часто отвлекался на телефонные звонки. Ему это не понравилось. И он ушел.

Я приготовился выслушать лекцию, но отец молчал. Подняв голову, я увидел, что он смотрит на меня с печальным выражением на лице.

– Мне жаль, Джон.

– Неважно, – проговорил я с напускной небрежностью, потому что до сих пор чувствовал себя немного задетым из-за того, что он просто взял и ушел. – Все равно он был не в моем вкусе.

– Ты встречаешься с кем-то еще?

– В данный момент нет. – И уже депрессивно долго.

Он замолк на минуту, и когда я взглянул на него, то буквально увидел витающих вокруг него призраков. Не настоящих, конечно. Не как в кино.

Они существовали только у него в голове. Но я научился распознавать моменты, когда его начинало преследовать прошлое.

Когда-то у меня была сестра. Я не помнил ее – в сознании остались только размытые образы, сформировавшиеся, очевидно, по фотографиям. Когда она умерла, ей было шесть, а мне около двух. Она утонула, плавая в бассейне у нас дома, когда мы с мамой прилегли вздремнуть, а отец разговаривал по телефону с поставщиком кондиционеров. После этого бассейн засыпали, а ее имя, если и упоминалось в нашем доме, то не иначе, как шепотом. С тех пор прошло тридцать лет, но отца до сих пор тенью преследовало чувство вины, не всегда очевидное, но иногда, как сейчас, проскальзывающее у него в глазах.

И еще была моя мать. Я знал, что он до сих пор постоянно о ней тоскует. Она умерла девять лет назад от рака поджелудочной железы. Несколько лет, предшествующих ее смерти, мы с отцом почти не общались. Он никак не мог принять мою ориентацию, а я был молод и не осознавал, что семья не всегда будет со мной рядом. Мамина смерть была тяжелым ударом для нас обоих. Мы поняли, что, пусть мы и не близки, но, кроме друг друга, у нас никого не осталось. И тогда я уехал из Колорадо и возвратился в Финикс.

Я все ждал, когда он заговорит. Он явно хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слова.

– Джон, – начал он нерешительно, – у нас на работе есть одна девушка…

– Нет.

– Я понимаю, что ты чувствуешь…

– Тогда зачем поднимать эту тему?

– Оно ведь не навредит, Джон. Ты сейчас ни с кем не встречаешься. Почему бы не познакомиться с ней и не посмотреть, куда оно приведет?

– Нет.

– Просто… – Его голос сошел на нет. Плечи поникли, а лицо стало печальным. Мне даже показалось, что он сражается со слезами. – Семьи должны расти, Джон, – сказал он тихо. – А не уменьшаться.

В этом и заключалась сокровенная суть вопроса. Дело было не в том, одобрял ли он, что я гей, или нет. Просто отец желал большего. Он тосковал по семье, которую у него отняли, и мечтал о внуках, которых у него никогда не будет. И за это я не мог его осуждать.

– Я знаю, пап, – ответил я мягко и отвернулся к полю, чтобы он смог, не стесняясь меня, вытереть глаза.

Мы замолчали и не разговаривали до самого пятого иннинга, и хотя досидели на игре до конца, я понятия не имел, кто там в итоге выиграл.

***

Я проходил с визиткой Коула две недели. Мне потребовалось некоторое время, чтобы признаться самому себе в том, что меня тянет снова его увидеть. Он был надменным, несносным, жеманным и абсолютно не в моем вкусе. С другой стороны он был умным, веселым, симпатичным и безусловно интригующим. В конце концов я сошелся с собой на том, что по крайней мере задолжал ему извинение.

Когда я позвонил, он ответил мне по-французски.

– Allô?

– Привет, Коул. Это Джонатан.

– Привет-привет, лапа. Какой приятный сюрприз. Как поживаешь?

Полсекунды я обдумывал, не напомнить ли ему свое имя, но потом решил, что не буду. У меня было предчувствие, что в конечном итоге мне придется смириться с этими прозвищами.

– Я бы хотел извиниться…

– Даже не думай переживать, прелесть. Справедливости ради скажу, что мы с тобой оба были хороши. Так что, забудь. Проехали.

– Я хотел спросить, не хочешь ли ты сделать еще попытку.

– С удовольствием. На сей раз, надеюсь, нас будет лишь двое?

– Я не могу не взять с собой телефон. Но сейчас ни один из моих клиентов не переживает кризис, так что все будет не настолько плохо, как в прошлый раз.

– Что ж, удовлетворимся хотя бы этим, – сказал он со смешком. – Сегодня вечером?

– Нет. Вообще в данный момент я в Лос-Анджелесе.

– Ну, это несколько осложняет дело, не так ли? Когда ты вернешься?

– Во вторник.

– Умеешь ты выбрать время, прелесть. В среду я улетаю в Париж.

– Серьезно? Едешь в отпуск?

– Нет, – отрезал он в бесцеремонной манере, которая пробудила во мне любопытство. – Тогда, значит, договариваемся на вторник?

– Конечно.

– Во сколько прилетает твой рейс?

– В четыре, но сразу после мне будет нужно заехать в офис и встретиться со своим боссом. Я буду дома примерно в шесть.

– Идеально, прелесть. До скорого.

– Погоди… что? – Но я опоздал. На линии уже была тишина. Я хотел было перезвонить ему, но решил, что добьюсь только того, что выставлю себя дураком.

***

Рейс отложили на час, и мне пришлось поторопиться, чтобы успеть на встречу с Маркусом Барри.

Маркусу было за сорок. Я бы не назвал его своим другом, но он был порядочным человеком и работать с ним было легко. Он относился к тому типу людей, которые рискуют умереть от сердечного приступа еще до того, как им исполнится шестьдесят – слишком много работал, много курил, много пил и существовал на одном фаст-фуде. Еще он был невероятно успешным. Зарабатывал более пятисот тысяч долларов в год и ездил на «порше». Я надеялся повторить его путь – за исключением трансжиров и надвигающегося инсульта.