(не) Твоя игра - Марина Вуд

туда ментов. Не понимая, что даже нулевые уже давно закончились. Сейчас действуют совершенно другими методами. Уже не надо подбрасываться наркотики в карман, чтобы закрыть человека. На него можно нарыть компромат. Что я собственно и сделал. Но этот придурок решил, что лучше всего будет меня просто убрать. По принципу: нет человека — нет проблем.

– Как же это так? Цельный банк? – Иван Степаныч резко всплескивает руками. Смотрит недоверчиво, с прищуром. Будто сканирует меня на вранье. Детектор лжи, епта…

– Совершенно верно, – спокойно отвечаю. – Целый банк. И еще все его дочерние предприятия.

Цвет его лицо меняется с желтоватого на багровый. Наверное, от услышанного у старика давление поднимается.

– Ну-у-у… За такое и убить можно.

– Можно. Но не нужно, – я иронично вскидываю брови и смотрю деду прямо в глаза. Ему по всей видимости становится немного неловко от своих слов.

Ну что сказать? Тролль высшего левела. Даже я так не умею.

Он несколько секунд мнется, откашливается, а затем выдает: «Прости меня старика. Ляпнул с дуру».

– Ничего. На правду не обижаются, – по большому счету я сам виноват. Надо было тогда Громова послушать. Но, я ведь самый умный. Самый расчётливый. И конечно же самоуверенный. А не мешало бы иногда попускаться и прислушиваться к старым товарищам. Тем более, что Егор не чужой человек нашей семье.

Я всегда жил как-то неправильно. Ничем и никем не дорожил. Сам с собою воевал. Сам с собою горевал. Ни с кем особо не дружил. Всё кому-то, что-то доказывал. Отцу. Матери. Учителям. Преподавателям. Соперникам за карточным столом. Пнулся, карабкаясь вверх. Падал. Разбивался. Снова лез. Стоял на пьедестале со всепоглощающей пустотой внутри. Я всегда был один. Всегда и везде. Я никогда не любил по-настоящему. Никого не пускал себе в душу. Всех близких давным-давно прогнал и отрезал пути назад. Я превратился в лед. Меня не волнуют мелочные проблемы. У меня все и всегда по делу. В девушках меня интересует только секс. Даже с Вероникой у нас все по договоренности. Она не выносит мне мозги, у меня регулярный секс, красивая картинка перед глазами и домашняя пища. Я в свою очередь, закрываю все ее финансовые вопросы.

– Хватит болтать! – из кухни доносится тонкий, женский голос. – Обедать пора.

Этот голос вызывает во мне странное, приятное тепло. Я не помню, чтобы кто-то еще заботился обо мне так, как она. Даже моя мать никогда особо не напрягалась. У меня всегда были няньки. Злые и противные тетки, напоминающие Фрекен бок.

– Ты нас за стол приглашаешь, стрекоза? – Степаныч встает со стула и скрипя по полу деревянными ножками, отставляет его в сторону.

– Тебя да, – девушка отодвигает в сторону голубую занавеску, которая висит там, где должна быть дверь и заходит в комнату. В руках она держит тарелку с супом и ложку. – А вот, гость наш будет есть по старинке.

Уловив вкусные ароматы еды, мой желудок требовательно забастовал.

Алина садится на край кровати. Держа одной рукой тарелку, второй она разворачивает передо мной ленную салфетку.

– Ты меня опять кормить будешь? – спрашиваю и снимаю с себя салфетку.

Нет. Мне безумно нравится ее внимание. Но… из-за своей временной недееспособности я чувствую себя ущербным. Я не хочу, чтобы она жалела меня. Это унижает мое ЭГО. Мне бы ее сейчас в самый крутой ресторан сводить, или ночной клуб. А не это вот все…

– А ты можешь есть сам? – ведет бровью. Она хочет еще что-то сказать, но не успевает. Потому как Степаныч перебивает ее своим рыком: «Алина! Зараза такая! Ты мне опять в сервиз насыпала?! Я же говорил, чтобы в железную миску… Бабка, твоя покойница, можно сказать, всю жизнь его берегла, а ты за неделю угробить решила.

– И зря! –я вижу, как она со всей силы закусывает нижнюю губу.

Не в тему, конечно, но мне хочется сделать то же самое с ее губками. И именно сейчас. А еще лучше сгрести ее в охапку и забрать от сюда. Желательно куда-то подальше. Можно на Мальдивы. Или на Сейшелы. Я даже на секунду представил ее в соломенной шляпе и черном купальнике, на фоне розового заката над океаном. Псих, короче. Нашел момент.

– Что зря? – отзывается Иван Степаныч.

– Берегла, говорю, зря! – дергается ее голос. – Есть надо из красивой посуды. А из той миски пусть твой Шарик ест.

– Ты что? Мою миску псу отдала? – раздается в праведном гневе старик.

– Еще позавчера. А ты только заметил? – вжимает голову в плечи, ожидая еще одного раската в свой адрес.

– Ой-йой! Понаехали тут! Порядки она тут свои устанавливает…

Стук. Бряк. Хлопок двери. Мы синхронно поворачиваем головы в сторону недвусмысленных звуков.

– Проверять пошел, – облегчённо выдыхает девушка.

– А ты, правда, собаке его миску отдала? – свой взгляд снова перевожу на Алину.

– Нет. Я ее просто спрятала, – полуулыбка мелькает на ее лице. – Она такая страшная была. Старая. Погнутая. Как старуха Изергиль.

– Странное сравнение.

– Обычное, – подсовывается ближе, набирает ложкой суп и…

– Не надо, – успеваю перехватить ее руку в этот момент и медленно скольжу пальцами вверх поглаживая нежную кожу.

От чего Алина вздрагивает словно от удара током. Мне не совсем понятна ее реакция. Это должно было быть приятно.

– Я сам, – опускаюсь вниз и забираю столовый прибор из ее рук. – Не хочу казаться беспомощным перед тобой.

Несколько секунд она наблюдает за моей ладонью. Затем замирает. Я, черт знает почему, но сейчас боюсь дышать.

– Я не считаю тебя беспомощным. Ты только больше не бери меня так за руку. Хорошо? – в глаза мне не смотрит.

– Понял, – хотя, если честно, то я ничего не понял. Что я такого плохого сделал?

– Алинка! А ну иди сюда! – дед кричит с порога так, что она практически подпрыгивает на стуле.

– Чего? – повышает голос в ответ.

– Я тебе в детстве язык перцем мазал, за вранье? Мазал. У меня и сейчас рука не вздрогнет. Ты зачем мне соврала? Я тебе что, шестнадцатка, так бегать?

Алина сникает еще больше: «Дед, совесть имей. Что я такого сделала? Просто хочу, чтобы ты ел с красивой посуды. Зачем ее хранить? Жить надо каждый день, а не отживать. Я