Развод. Прошла любовь, завяли помидоры - Элен Блио

подруга заболела. Я всегда помню, что случайность – это непознанная закономерность. Одногруппницы меня одевали всем миром, одна притащила модную юбку пышную, другая кофточку, поясок, брошку. Помните, фильм такой был «Девчата»…

– Конечно помним.

– Вы еще помните, Полька, наверное, уже нет.

– Помню, мы с мамой смотрели.

– Вот как там собирались девчата на концерт, так и меня собирали. Мы у стеночки стояли, подошли два офицера, в форме. Я только глаза подняла и всё. Больше ничего не видела. Мы весь вечер только с ним и танцевали. Почти не разговаривали. Он спросил, как меня зовут, где я учусь, потом в буфет повёл не спрашивая, купил ситро – тогда так мы называли, ситро, пирожные, тут поинтересовался, какое я хочу, взял два. И кофе. И смотрел. Так, что у меня щеки пекло. Проводил до дома. Вечером у института встретил, он в Академии учился. Гулять пошли, как раз проходили возле ГУМа, ну я на эти туфельки остановилась посмотреть. Он даже размер не спросил, откуда узнал? Утром мне принесли посылку, какой-то паренёк, курсант, мол, вам просили передать. Туфли моей мечты. Оказались впору, то, что доктор прописал. И записка – уехал на сборы, вернусь, жди, твой А.

– А? Алексей? – почему-то горло сжимается, я ведь знаю, что было потом… сколько они прожили вместе, чуть больше пятнадцати лет…

– Алексей… Иннокентьевич. Да. Тезка. Вернулся и сразу меня в ЗАГС повёл, так же, не спрашивая. Я тогда еще возмутилась. А он сказал коротко – ты против? Как я могла быть против? Он на меня смотрел, а меня как кипятком ошпаривало. И потом… я же даже не представляла, что это… как… что вот так вот можно летать…

Аделаида молча разливает остатки игристого. И мы пьем. Не чокаясь. За настоящую любовь.

Глазам больно, и ком в горле. Ада слезу смахивает.

– Он мне всегда говорил – Бетси, надо жить на полную катушку. Он и жил на полную. Со мной. И когда чувствовал в последние месяцы что что-то не так, взял с меня слово, что я не буду себя хоронить, что буду жить. Он ведь еще был старше на десять лет… всегда считал, что уйдёт раньше. Но не думал, что настолько. И вот я осталась одна. С двумя детьми. Сначала было невыносимо. Потом…

Я вспоминаю о бутылке просекко, которая стоит в холодильнике. Как кстати!

Открываем, разливаю…

– Первого мужчину после Алекса я хорошо запомнила. Это был его друг. Я всегда знала, что он в меня влюблён. Ну вот и… Но у него была жена. Он в командировку приехал из военного городка, я-то уже в Москве жила. Хотел развестись, но я его отправила к жене. Там дети. Они не виноваты. И я его не любила. Так. Просто завертелось. После него стало проще. И я стала другой. Стала понимать, что мужчины – это не только про любовь. Но любовь тоже была.

– За любовь? – предлагает Ада.

– За любовь. За самую главную любовь, девочки, любовь к себе. Себя надо любить. И это не про эгоизм сейчас, не про то, чтобы как нарцисс собой любоваться. Нет. Любить, ценить, себя, иметь своё личное мнение, никому не давать себя унижать.

Это она в точку. Про любовь, про унижение.

Ада делает глоток, начинает рассказывать про себя, про своего Макара, который загулял, а она сначала не понимала…

– Это так… так чудовищно… когда узнаешь вот в первый раз. Такое чувство, что тебя раздавили как лягушку на дороге. Летом так едешь на дачу, а на дороге вот эти вот трупики лежат засохшие, раздавили и они остались лежать под солнцем. Бр-р-р, меня аж передергивает. Даже боли нет, есть какое-то отупение. И не знаешь, что делать.

– Да… не знаешь. Я вот увидела Гусарова и сказала – продолжайте.

– Что ты сказала? – удивляется Лиз.

– Ну, зашла в кабинет, а там… Полина, закрой ушки. – дочь закатывая глаза смеется, но уши закрывает, – Муж мой трахает какую-то бабёнку, я еще не поняла, что подружку мою, ну и выдала не задумываясь – продолжайте, и вышла.

– А они продолжили? – спрашивает Лиза.

– Зная Гусарова – сомневаюсь, что он смог, – усмехается Аделаида.

Переглядываемся и… смеемся! А что, плакать что ли?

Плакать можно над настоящей любовью, а не над вот этим всем.

– Измена… – Лиз задумывается. – Мне вот не изменяли. Или я не знала. Кажется, я уходила раньше, чем мужики решались на измену.

– А как же этот, с кубиками-рубиками?

– Я его сама бросила, конечно. Жалко было. Хороший парень. Воспитала из него шикарного мужика и отдала. Ну, куда? Он, правда, потом женился на дамочке на десять лет его старше.

– По милфам пошёл, – Ада допивает еще один бокал.

– Но с ней не заладилось, она ревновала дико. Он же мне звонил. Писал. Потом снова женился, на ровеснице. Когда интернет появился – нашёл меня. Столько лет прошло… И еще… Я тогда жила еще в своём доме, Лёшка мне тут квартиру не купил, так вот, я всегда знала, когда этот мой молодец мимо моего дома на своей коробчонке проезжает.

– Как?

– А у него на машине клаксон такой стоял, не обычный по тем временам. Не просто сигнал, а такая мелодия, как объяснить-то…Ну, в общем, не важно, но таких тогда даже в Москве было не много. И вот он каждый раз проезжая мимо моего дома давил на сигналку, и я слышала это пиу-пиу-пиу…

– Романтик…

– Да. И цветы посылает до сих пор. Ему семьдесят пять уже. Жена его умерла недавно.

– Вы общаетесь? – это удивляется Полина.

Лиз пожимает плечиком.

– А почему нет? Мужчина рядом всегда нужен, кран починить, розетку, поднести тяжести. Даже если ему семьдесят пять.

– Так вы, может, еще и замуж выйдете?

– Может и выйду. Если вы будете долго телиться! На свадьбе же хочется погулять!

– Сначала развестись надо некоторым. – кивает на меня Аделаида. – Кстати! Мой Герман тебя ждёт.

– Герман, это кто? – вопрошает Лиз прищурившись на Аду.

– Это мой адвокат.

– Просто адвокат?

– Нет, не просто. Адвокат занят, – выгибает Ада бровь, давая Лиз понять, что тут ловить нечего и мы дружно смеемся.

А потом допиваем бутылку и поем. По-французски…

«Quand il me prend dans ses bras, Il me parle tout bas

Je vois la vie en rose…» (Когда он меня обнимает и шепчет тихо, моя жизнь в розовом цвете)

Голова немного кружится и шумит. Мне хорошо.

Я влюблена.

Влюблена в саму себя. В то, что не стала страдать,