Иисус моей веры - Аляска Мэд

танец в самый идеальный момент под Somebody to love, Queen. Где-то рядом Крист и Грэйс целовались в объятиях, пока мои ладони нечаянно скользили по шелку на талии Иисуса. Посмотрев на играющие по ее лицу цветные блики света, пьянящие зрачки и малиновые губы, я узнал, что могу сделать все желаемое. Тогда я закрыл глаза и наклонился, чтобы мой лоб трепетно коснулся ее. Сердце не колотилось внутри моей головы, ноги уверенно двигались в ритм на твердой земле, но я ощутил стертую грань, за которой настоящего, без тревог и сомнений, меня ожидало безусловное счастье. Я наполнился им до быстро наступившего окончания музыки, после чего вечер и все наше время в этом месте также закончились.

Кристиан пригласил всех в арендованный лимузин. Он хотел поделиться своими полугодовыми стараниями по накоплению средств, и мы стали одними из последних, кто влез в машину. Сэм, в первую дорогу отчаянно защищавший поломанным зонтом свои лакированные до хруста волосы, высунулся в люк с взлохмаченной блондинкой. Они кричали и подпевали, пока не вернулись полностью мокрыми. К рассвету мы выпили все шампанское и объездили Лондон, сообщив каждому прохожему о своей долгожданной беспечности. У Гайд-парка водитель завершил оплаченный рабочий день и уехал прочь вместе с дождем. Мы же разбрелись в стороны. Одна из пар лежала в мокрой траве, другая курила ее сородича, кто-то бегал и падал, но все мы, помятые и беззаботные, встретились в только что открывшемся метро. Провожая Иисуса, я взял ее под руку. Она сохранила последнюю сигарету для нас двоих, и в пробуждающих лучах – символе начала новой жизни – мы разделили ее по три вдоха. Сняв каблуки, босая и снова кудрявая, Иисус оставила свою помаду на фильтре и через него на моих губах, способных, но не решившихся.

Часть четвертая

Лето началось с Уимблдонским турниром 49. Беспрецедентно палящий зной мог растопить лед в любом холодильнике. Я функционировал только ближе к вечеру, потому что днем даже пиво в пабах нагревалось еще до того, как его поставят на стол. Спасаясь от жары, мы ездили на пляж, где кожа Иисуса с каждым часом все более опалялась солнцем. На обратном пути она учила меня не бояться водить, но вскоре к нашей паре присоединились другие выпускники и бездельники, которые не доверяли управление мне, и весь мой прогресс к августу опустился до уровня июня. Как перед экзаменами, мы стали реже оставаться наедине, изучать друг друга и наслаждаться этим. Я считал дни до окончания месяца и, зачеркивая очередное число, обещал провести его как последнее. Казалось, что Иисус намеренно избегает момента, что позволит мне открыться до конца. Я же фиксировал в памяти ее особенности вроде родимого пятнышка, похожего на стрекозу, и уже не смущался коротких шорт и облегающих маек. Мы оба осознавали, что все подходит к концу, и каждый справлялся с этим в одиночку.

На моем календаре оставалась неделя, поэтому я сорвал его от злости и собственного бессилия. Спустился к обеду, успокаивая себя тем, что смогу приезжать из Оксфорда на выходных еще месяц до того, как Иисус уедет в Париж. Внизу родители готовились к отпуску, и я поинтересовался, куда они отправятся. Я не хотел этого знать, но пытался отвлечь себя разговорами.

– Как забавно, что ты это спросил, – ответила мать, явно не желая рассказывать, – твой отец настаивал на Испании, но я так соскучилась по настоящей итальянской кухне, что решила поехать одна, – наигранно пробормотала она.

– Если бы ты мог, с кем бы из нас ты поехал? – внезапно с присущей ему строгостью вклинился отец.

Они вместе замерли в молчании, уставившись на меня, и я понял, что этот вопрос аналогичен тому, что родители задают ребенку после развода.

– Вам еще не надоело обманывать меня? – почти невозмутимо полюбопытствовал я.

– Что ты такое говоришь? – на лице матери отразился ужас.

– Я знаю, что вы не жили вместе. Знаю, как сильно вы страдаете рядом, и больше не хочу наблюдать этот спектакль! Я не покупал на него билет! – выйдя из себя, орал я. – Это вы затянули меня в пучину своей лжи и не даете выбраться!

Я хотел выбежать из комнаты, бить стены и хныкать, как дитя, но мать опередила меня в последнем. Она резко поймала мое тело в объятия и скрыла свои слезы на моем плече. Я растерялся и не ответил на ее жест. Слушая повторяющееся «прости», я осознал, какую жизнь выбрал своим бездействием. Вдруг теплое, утешающее «Еще не поздно, у нас впереди целых семь дней» голосом Иисуса пронеслось внутри черепа.

– Пожалуйста, ради меня, разведитесь наконец и будьте счастливы, – отстраняясь от матери, пожелал я и пустился прочь – совершить то, что давно должен был сделать.

Я бежал в пижамных штанах, рассекая сухой воздух улиц, и вопросы бешеным роем кружили в моей голове. Как описать то безграничное и многогранное? Она захватила меня, врезалась так бесцеремонно и мучительно в самую суть разума. Кажется, в мире есть слова, чтобы описать что угодно, кроме нее. Любовь – недостаточное и неопределенное, оно волнообразно вспыхивало и бегало мурашками по коже. Я боялся его и жаждал придумать свое слово. Иисус, – она бы смогла облечь в слова неописуемое.

Тем временем ее дом был перед моими глазами, и каждый шаг к нему давался мне с окрыляющей легкостью. Я стучал в дверь множество раз, был готов проломить ее, если мне не откроют, но вскоре понял, что внутри никого нет. Это не стало поводом сдаться. Я пошел к телефонной будке.

– Слушаю, – по номеру Иисуса ответила ее мать.

– Могу я поговорить с вашей дочерью?

– Боюсь, что нет.

– Передайте ей трубку! – я был обескуражен. – Прошу, позвольте мне признаться!

– Кто вы?

– Мартин. Помните, вы дали мне розу для нее?

– Да, – леди Кэмпбелл тянула паузу, – она не может говорить.

– Что это значит? – во мне падали здания, самолеты терпели крушения и астероиды били по коре головного мозга.

– Ночью… – я слышал плач. – Врачи сказали мне, что она пыталась совершить самоубийство… – Плач перешел в рыдания.

– Она жива? – я содрогнулся от собственного вопроса.

– Еще не пришла в сознание.

– Я должен ее увидеть.

– Вы можете усугубить ее состояние, – собеседница обрела привычный тон учителя, – я разрешу ей связаться с вами только когда она будет готова к этому.

– Нет, вы не понимаете!

– Я прошу вас больше не пытаться звонить, – она бросила трубку, оставляя меня наедине с адским отчаянием.

Не помня себя,