Измена. Осколки нас - Татьяна Тэя

расслабиться в его объятьях. Главное — он любит меня и не предавал, с остальным разберёмся.

— Ну а мать почему, как ты считаешь, Настю всего лишит?

— Лишила бы, если б она была записана на отца. Между ними соглашение юридическое существовало насчёт распоряжения средств. Отец-то мой строил бизнес на деньги деда материного. Вот семья и подстраховалась.

— Так он давно уже те средства преумножил.

— Не важно… Она бы всё забрала на себя: фирмы, счета, имущество, и наследникам отца ничего бы не досталось.

— И тебе? — удивлённо приподнимаю брови.

— Ну мне бы она что-то оставила, я всё-таки её сын. К тому же у меня уже свой бизнес имеется. А с «Ассист-Вент» точно пришлось бы распрощаться. На какое-то время. — Выдыхает чуть раздражённо. — Так что я призван проконтролировать, чтобы ребёнок не был брошен и не остался круглой сиротой, в случае если болезнь Ольги обострится.

— И, если она, не дай-то бог, обострится, что ж… ты будешь матери говорить, что у тебя внебрачная дочь? — аж приподнимаюсь от шока.

— Придётся… наверное.

— А мне бы ты чего тогда рассказал?

— То же, что и сейчас.

— А раньше почему молчал? — в моей голове сумбур.

Глеб долго смотрит в пространство перед собой.

— Моя ошибка, — выдаёт чуть хрипло и с толикой досады.

— Да…

— Я и так прокололся, когда Лике стало известно о «моей внебрачной дочери», а тебе нет. Вот она и растрепала. Это ещё всей правды не знает, — добавляет со злым смешком.

— Лика меня предупредить хотела, чтобы я тебе не доверяла.

— Ой, не строй из неё святую, — Глеб усмехается, накручивая прядь моих волос на указательный палец. — Мне кажется, я знаю, кто подкинул нижнее бельё в мой карман.

— Ой-й-й, — опускаю взгляд, всё становится очевиднее.

Сейчас думаю, почему с самого начала этот ребус не решила, ведь всё было очевидно.

— Даже устраивать игры в «Золушку» нет смысла, — продолжает тем временем Глеб.

— В «Золушку»?

— Ага, мелькнула идея, дать Лике примерить стринги перед всем офисом, посмотреть, подойдут ли. Объявлю в общей рассылке, что ищем сбежавшую с корпоратива Золушку, забывшую своё нижнее бельё в пиджаке одного из сотрудников. А потом ей приказ об увольнении под нос сунуть. Но сейчас уже не вижу смысла в лишних представлениях. Полюбовно расстанемся и точка.

— Да уж… не стоит.

Но ситуация, конечно, забавная. Начинаю хихикать чуть нервно. От рассказа Глеба голова кругом. Надо как-то разложить информацию по полкам. Подумать, что делать с Настей. В отличие от Глеба я бы не стала дистанцироваться от ребёнка. От Ольги, пожалуйста, а девочка ни в чём не виновата. Это сейчас она малышка, но скоро подрастёт и начнёт задавать вопросы.

— Глеб, надо подумать, как поступить с Настей, — начинаю про то, о чём размышляю.

— А что думать? Оставим, как есть.

— Оставить, как есть, не получится, — произношу с сожалением. — Если Оля такая, какой ты её считаешь, только представь, что она наговорит дочери, когда та подрастёт. Настя должна узнать правду и воспринимать тебя, как брата, а не выплачивающего алименты непутёвого отца.

Глеб не возражает пока, вижу, что задумался над моими словами. Так, глядишь, мы вместе выход и найдём.

Добавить ничего не успеваю, потому что в этот миг в дом стремительно залетает Сашка, мчится к лестнице прямо в куртке и сапогах. Мы с Глебом переглядываемся.

— Эй, красавица, — окликаю, — а одежду снять?

Без слов разворачивается и возвращается в прихожую. Слышу, как обувь со стуком падает на пол, куртка с шелестом бросается на кушетку, а не вешается на крючок.

Никак это не комментирую, лишь спрашиваю:

— Ужинать будешь?

— Не хочу, — даже не смотрит на меня.

— Саня? — снова зову.

Дочка останавливается и выдаёт с недовольством:

— Что?

— Что-то случилось?

Она мнётся.

— С качелей упала. Я полежу.

— Боже… сильно упала? — вскакиваю. — Головой ударилась? Спиной?

— Нет, ничем я не ударилась. На попу упала. Всё нормально. Я устала, — повторяет и убегает к себе.

Оглядываюсь на Глеба.

— Оставь её на время, я в её возрасте тоже неудачи переживал с трудом, — держит меня за запястье.

— Снял бы ты эти качели, а не чинил, — говорю с нажимом.

— Мила, ничего страшного. Кто из нас в детстве не падал.

— Я не падала.

— Ты просто не помнишь.

— Нет, я, правда, не падала.

— Так тебе и поверил.

Глеб встаёт, накрывает ладонью правую сторону моей головы и тянет на себя, чтобы поцеловать в висок.

Какое-то время спустя я всё-таки поднимаюсь к дочери, чтобы замотивировать её поужинать. На душе не спокойно, когда ребёнок не накормлен. Стучу в дверь — я всегда так делаю, как написано в умных книжках про возрастную психологию: в как-то момент надо прекращать врываться к детям в комнаты без стука.

Но за дверью тишина.

Жду несколько секунд и приоткрываю её, ожидая увидеть Сашу заснувшей. Я, конечно, из той породы матерей, что даже к семилетке по ночам могут прокрасться, чтобы проверить, дышит ли ребёнок.

В комнате темно, прохожу вперёд и щёлкаю детским ночником, мы его покупали, когда дочери и годика не было. Потом в какой-то момент он переехал из городской квартиры на дачу, так тут и остался. По потолку рассыпаются тусклые звёзды, а я смотрю на кровать и глазам не верю.

Пустая!

В комнате никого.

Ступор проходит очень быстро. Стремительно иду в ванную, потом заглядываю в нашу с Глебом спальню. Дочери не нахожу.

Начинаю дышать рвано и коротко — это паника.

— Саша! — ору во все лёгкие. — Саша?!

Но вместо Саши, обернувшись, натыкаюсь на Глеба, поднявшегося на второй этаж.

— Мила…

— Саша пропала, — перебиваю его и вымучено хнычу: — Её нигде нет!

Глава 22

Глаза у меня сухие, не плачу, но всю трясёт. Паника нарастает. Глеб гладит мои плечи, говорит:

— Спокойно, спокойно, милая. Сейчас посмотрим.

— Да что смотреть-то! — повышаю голос. — Нет её нигде! Она даже кровать не расстилала! Как ушла… как так… что мы не заметил-ли?

На последнем слове голос срывается во всхлип. Подношу стиснутые в замок руки и кусаю костяшки пальцев.

— Надо во дворе посмотреть. Может она на качелях? Или где-то там бродит…

Глеб пытается меня удержать, но я вырываюсь и слетаю по ступенькам вниз. Выхожу на улицу как есть: в домашних тапочках и без куртки. Оббегаю дом, но Сани не вижу. Пустой двор, пустые качели, в животе тоже паническая пустота, и тошнота с новой силой подкатывает к горлу.

Господи, что ж это делается…

И в голове вертится мысль, что это из-за меня. Из-за моего поведения.