Измена. Осколки нас - Татьяна Тэя

Ему не нравится ситуация. Нет, не я и мои вопросы, а вся ситуация в целом. И, вероятно, то, что отец вынудил его так поступить, а потом ещё и скрывать правду от семьи.

Не тороплю его, жду пока соберётся с мыслями.

— Отец мой не был святым, как понимаешь, — со вздохом произносит. — То, что он погуливал от матери я ещё лет в пятнадцать осознал. Видел его с любовницей, когда мы к дяде Грише как-то вдвоём ездили, но предпочёл об этом забыть. Позже, уже работая в фирме, знал о его связях. Романами их язык не поворачивается назвать. Роман — это что-то долгоиграющее, а там… интрижки, словом. Так вот и вышло, что долгоиграющее у него только с Ольгой было.

— С мамой Насти?

— Да, с ней. Я подробностей не знаю. Сколько они встречались, где познакомились. Это без понятия. Но данное увлечение заимело последствия в виде ребёнка.

Жую губу задумчиво.

— Может, у него любовь под конец жизни случилась. Слышала, у некоторых мужчин так бывает.

Глеб усмехается.

— Только не у отца. Он говорил, что даже денег ей на аборт предлагал, но Ольга отказалась. Потом они какое-то время не общались. Потом она начала ему позванивать: попрекала чем могла. В итоге после её родов он смирился. Но… признать дочь не мог. Не знаю, что у них там за разговор был. Может, Оля пригрозила, что к матери пойдёт, а отец ей сказал, что она, конечно, может сходить, но никакого выгодного эффекта от этого ждать нет смысла. Мать бы её выставила. Да и сейчас, если о Насте узнает, сделает всё, чтобы той ничего не досталось. А отец посчитал, что ребёнка стоит обеспечить надёжным тылом, и обратился ко мне.

Мне сложно понять логику взрослого мужчины, решившего навесить на сына обязательства по поддержке незаконнорождённого ребёнка. Только больше всего в этой истории мне жалко Настю. Девочка ведь ни в чём не виновата.

— Обратился, значит, ну-ну, — качаю головой, — и ты сразу согласился?

— Нет, конечно. Он меня несколько месяцев уговаривал. Болезнью своей тыкал. И Ольгиными проблемами.

Глава 21

Глеб смотрит куда-то в даль, видимо, вспоминает. На лице спокойствие, но, понимаю, что приятного в ситуации мало. Он просто за прошедшие годы смирился с навязанной миссией.

— А у неё что? У Ольги этой. Какие проблемы?

Пожимает плечами.

— У неё случилось осложнение на сердце в родах и пришлось чуть ли не реанимировать со слов отца. Диагноза я не знаю, как понимаешь.

— Какой кошмар.

— Оказалось, что иметь детей ей было категорически противопоказано, но она всё-таки залетела и пошла на риск.

— Очень хотела ребёночка, наверное.

Тут я могу её понять, но Глеб усмехается: у него иное видение ситуации.

— Или денег обеспеченного мужика очень хотела, — поправляет.

Мой муж не склонен к цинизму, не замечала, но от фразы веет холодом, будто от копилки с железными монетами.

— Глеб, — смотрю на него с укором, — как ты так можешь говорить. Дети — не игрушки.

Он улыбается и шепчет, что я наивная. Пусть лучше буду наивной, чем чёрствой. Да, бывает ошибаюсь в людях, но выглядывать кругом предательство и подставы тоже так себе перспективы. Это ж жизнь в постоянном стрессе.

Хотя будь я пожёстче и решительнее, этот разговор состоялся бы гораздо раньше.

— Для кого-то способ обеспечить себе будущее. За счёт ребёнка, — поясняет Глеб. — Да, конечно, не все согласятся признать и финансировать внебрачного отпрыска, но как правило… как правило идут навстречу, чтоб уж совершенными подлецами не выглядеть. Вот и отец… пошёл.

— Угу, пошёл… через тебя, — киваю многозначительно.

Вспоминаю район, в который ездила. Обычный спальник, даже не новостройка. Дом-корабль. Ничего элитного. Мы тоже не в бизнес классе живём, но в добротном новом комплексе с отличным видом на Финский Залив. Квартиры тут стоят прилично. При желании мы могли бы из комфорта в бизнес перебраться, но пока район нас устраивает, да и соседи хорошие, до дачи близко и работы. Может, когда Сашка окончит началку, о переезде подумаем, но определённо не сейчас.

— Не знаю, она живёт в стандартном типовом доме, — говорю то, что на уме, — что-то не похоже, чтобы она обеспечивала себе будущее. Если б так и было, можно было ожидать микрорайона пошикарнее, ну или хотя бы новее и с закрытым двором.

— Живёт только потому, что отец так решил, и получает она фиксированную сумму, иногда, правда, пытается вытрясти что-то дополнительно. Порой ей это удаётся. Ольга та ещё манипуляторша и мастерски давит на жалость, прикрываясь потребностями дочери.

— Понятно.

— Милая моя Мила, ты наивно смотришь на ситуацию.

— Хватит мне тыкать моей наивностью, — слегка раздражаюсь и отмахиваюсь от руки Глеба, когда он пытается крепче меня обнять. — Если стану такой же рациональной и жёсткой, как ты, возненавидишь меня в тот же миг.

— Исключено.

— Нет. Скажешь, я не в эту девушку влюблялся. Пожалуйста, дай мне остаться собой.

— Мила, да разве не даю? За тебя страшно. Воспользуется кто-нибудь твоей доверчивостью.

Стискиваю зубы, не говорить же ему, что уже воспользовались. Так что я тяжело сглатываю и возвращаю тему в старое русло. Как-то не вовремя я стала ключевой фигурой переметнувшегося в сторону разговора.

— А девочка? Настя? Она чем обеспечена?

— Есть квартира, где она — единственная собственница. Получит её, достигнув совершеннолетия. Счёт в банке имеется, я его регулярно пополняю и распоряжаюсь средствами, если экономическая ситуация меняется, чтобы минимизировать потери и уменьшить влияние инфляции. Ну и ежемесячные выплаты, индексируемые в зависимости от финансовой ситуации в мире, Ольга на Настю получает.

— Как… сухо…

— А чего ты хотела? Радужных историй, как мы будем дружить семьями? Всё останется, как и прежде.

— Но она твоя сестра!

— Ей пять лет, Мила. Она ребёнок. И воспринимаю её, как ребёнка. Чужого ребёнка.

— Ребёнка отца.

— И что? Отца, который то просил, то приказывал, то угрожал наследства лишить, из бизнеса выгнать, потом давил на жалость и в итоге додавил? Этого отца?

Да, свёкор мой не был лёгким человеком. Пётр Михайлович, новый муж матери Глеба, совершенно другой. Мягче, более понимающий. С отцом Глеба я постоянно находилась в напряжении, ходила, вытянувшись в струнку. Он не был деспотичным директором, но, бывало, стоило ему бросить взгляд, весь офис начинал работать в десять раз усерднее и продуктивнее.

— Родителей не выбирают, — бормочу, — и Настя не выбирала твоя.

— Ой мягкая ты, Мила… мягкосердечная. — Наклоняется и целует в макушку. — За это и полюбил.

Вздыхаю и, наконец, позволяю себе