Волны любви. Маленькие семейные истории - Диана Вран

— Будь с ним помягче. У него через тебя космическая связь с матерью.

И, помолчав, добавила:

— Или у тебя с ней через него?

Ответа не последовало.

— Должно пройти время, прежде чем ее энергия заместится твоей.

— Хорошо бы и твоей тоже.

— Я стараюсь.

Лина разговаривала со мной как со взрослым. Мне это очень нравилось. Ей приглянулось мое русское уменьшительное имя от Генрих, которое придумала мама — Гена — и называла меня им. Она доверяла мне свою коллекцию почтовых марок с изображением горных рек и водопадов. Среди моих друзей и знакомых ни у кого не было хобби коллекционировать марки. И едва ли кто-то из них вообще знал о таком увлечении. Я то уж точно. Но мне это показалось очень интересно. Я полюбил рассматривать марки, разыскивать на географической карте места, изображённые на них, придумывать новые способы их классификации.

От отца мне достались пепельные волосы, нос и «проклятая немецкая сентиментальность», как приговаривала бабушка. В остальном я был очень похож на маму, особенно глаза — тёмно-коричневые с рыжинкой. Бабушка нередко покрикивала на меня:

— И не стреляй в меня своими вишнями!

Иногда при взгляде на меня отец как-то сникал, взор его затуманивался, выражение лица становилось замкнутым. Я не знал, что и думать. Лина тоже очень переживала. Возможно, что я напоминал ему маму и он впадал в тоску. Хорошо, если так. Или он прочувствовал свою вину? Бабушка бывала убедительной по многим вопросам, не только в «батюшковедении». Я боялся стать причиной разлада в семье и не хотел, чтобы меня отослали обратно в Россию. Мой отец начинал мне нравиться уже по-настоящему.

И вдруг я вспомнил…

Во время перелета из Москвы в Берлин я сильно переволновался. Мы с отцом остались наедине чуть ли не впервые. Мне было немножечко страшно и как-то неловко. Чувствовалось, что отцу тоже не по себе. Самолёт приземлился в берлинском аэропорту по московским меркам поздним-поздним вечером. Я хотел спать, глаза слипались, и когда мы пересели в машину, чтобы ехать в наш город, отец за рулём, я на заднем сиденье, я крепко заснул и проспал всю дорогу. Прибыв на место, отец почему-то не стал меня будить, а, может, будил, но я не проснулся, и потащил меня в дом на руках. Вытаскивая из машины, он потревожил мой сон и я медленно начал просыпаться. В доме нас встретила женщина, потом я узнал, что это была Лина.

— Боже, Вальтер, что случилось? Почему ты несёшь его на руках? Он взрослый мальчик и может идти сам!

Отец бросил коротко: «Он спит», положил меня на диван в гостиной и накрыл пледом. Женщина подошла ко мне, я почувствовал тонкий аромат духов, постояла возле, убрала с моего лба прядь волос:

— Он как две капли воды похож на нее. Ты привез его, чтобы он напоминал мне об этом? Чтобы я страдала?

Отец ответил каким-то глухим голосом:

— Ещё не известно, кто будет страдать сильнее.

Выходит, он был прав.

Проснувшись в шесть утра на этом диване, я решил, что это был сон и выбросил его из головы.

Теплым апрельским вечером отец с Линой собрались на вечеринку с друзьями. Мне сообщили об этом за обедом и предупредили, что вернутся поздно. Я ликовал! Сегодня я смогу заняться отцовским компьютером и поискать в нем что либо связанное с мамой. Пока Лина и отец собирались, я взялся перетащить к себе три стопки книг, которые отец отобрал для меня. Я тащил последнюю, когда они вышли из гардеробной и прошли мимо меня. Нарядные, красивые, молодые. Я представил себе, что рядом с отцом идёт моя мама и… Слезы брызнули фонтаном, я заревел в голос, бросил книги на пол и умчал к себе в комнату. Лина развернулась с намерением бежать за мной, но отец ее остановил.

— Лина, оставь! Он справится сам. Нам пора ехать.

Я проревелся, убрал книги на прежнее место в кабинет. Постоял перед компьютером и понял, что ничего не хочу. Разложил на столе географический атлас. Если меня отошлют назад, попрошу чтобы отправили поездом. И стал изучать маршрут между Берлином и Москвой, стараясь запоминать названия городов, городков, станций, которые мне встретятся по пути.

На следующее утро, я только собирался вставать, ко мне пришел отец, присел на край кровати.

— Хайнрихь, ты вчера повел себя недопустимо. Я прощаю тебя, потому что уверен, что для этого был серьезный повод. Но потрудись, пожалуйста, объясниться.

Я хотел было открыть рот, но глаза стали наполняться слезами, и я не смог вымолвить ни слова.

Отец больно сжал мое плечо.

— Не смей! Попробуй с этим справиться.

Я глубоко вдохнул, распахнул пошире глаза, и мы в упор уставились друг на друга. Секунд через десять мои слезы высохли.

— Если тебе трудно сказать, напиши на бумаге, и протянул мне блокнот.

Прочитав то, что я написал, он обнял меня одной рукой за плечи и осторожно прикоснулся губами к моим глазам.

Я растерялся.

— Почему ты так сделал? Ты так целовал маму?

Отец резко встал и пошел из комнаты. Я достал его у самой двери.

— Почему ты не отвечаешь на мои вопросы? Я ставлю их неправильно?

Он замер на секунду, потом ответил, не оборачиваясь:

— Ты ставишь больные вопросы.

Завтрак и большая часть пути до гимназии прошли в молчании. Когда мы въехали в город, я не выдержал, была не была, и задал, еще один вопрос из категории больных.

— Ты отправишь меня назад?

— Отчего ты решил, что такое возможно?

— Я задаю больные вопросы.

— Родным людям можно и нужно задавать больные вопросы. Мы с тобой родные люди, ты мой сын, я твой отец. На больные вопросы непросто отвечать.

И после небольшой паузы добавил:

— Я никому тебя не отдам.

Когда я вылезал из машины, отец пообещал купить мне телефон.

— Ты сможешь звонить бабушке и брату в любое время.