Отец подруги и его брат. Наш общий секрет - Дарья Рoманова

Этот же мужчина своим видом молча заявлял: «Я — лучший». Не потому что качался по десять часов в день, а потому что сама жизнь, дисциплина и, возможно, трудная профессия выковали его таким. В нём была история. Суровость. Надёжность. Он был настоящим. Тем, кого ищут для съёмок не рекламы дешёвого протеина, а для того, чтобы повесить его плакат на стену и любоваться в особо одинокие дни.

«Идеальная модель», — пронеслось в голове, заглушая все остальные мысли. И тут же, следом, ледяной душ реальности: «Это отец твоей лучшей подруги, дура. И он явно не из тех, кто соглашается позировать в трусах за еду».

— Пап, это Наташа, моя подруга, фотограф, — протараторила Лена, снимая с него пальто. — Наташа, это мой папа, Артём Сергеевич.

Он кивнул мне, коротко и чётко.

— Привет.

Голос был низким, бархатным, командирским. Голос человека, который привык, чтобы его слушали.

— Здравствуйте, — выдавила я, чувствуя, как горят щёки. Мой профессиональный взгляд автоматически выискивал ракурсы, свет, тени на его лице. Чёрт, даже сейчас, в полумраке кухни, он смотрелся кадром из дорогого кино.

Глава 2

— Пап, ты садись уже, а я накрою на стол, — сказала Лена. — Устал же, наверное, с дороги, ещё и в магазин решил сходить.

— Всё в порядке, — ответил её отец, но всё же присел на соседний со мной стул.

Должна признать, находиться в такой близости с ним было по-своему приятно. Не в смысле «ах, какой мужчина», а глубже. От него исходила аура спокойной, незыблемой силы. Я даже чуть успокоилась, сделала глубокий вдох.

И в этой тишине, пока Лена гремела посудой, мой профессиональный, а где-то уже и не совсем профессиональный взгляд, начал свою работу. Я представила его на съёмке. В идеальной студии, с софтбоксами, дающими глубокие, бархатные тени. Я держу его в фокусе. А вокруг — лёгкое размытие, чтобы ничто не отвлекало от главного.

Он стоит перед камерой почти обнажённый. На нём только тёмные боксеры. И он не позирует вульгарно, нет. Он просто стоит, откровенно смотря в объектив, и этого более чем достаточно. Его тело — это карта, написанная годами, если не дисциплиной спортзала, то какой-то иной, тяжёлой работой. Широкие плечи, мощная гладкая грудь. Пресс — не бутафорские «кубики» юноши, а крепкий, рельефный мышечный корсет зрелого мужчины, где каждый мускул отливает напряжённой сталью под кожей. Тени ложатся в углубления между ними, подчеркивая глубину, мощь, историю. Он — воплощение абсолютной, первобытной мужественности. От такого вида перехватывает дыхание, и в горле пересыхает.

Мысли текли сами, непрошено и навязчиво. Я ловила себя на том, что представляю, как тепло от софитов падает на его кожу, как она, наверное, на ощупь — чуть шершавая, живая. И от этих мыслей по спине пробежал смущающий жар. Мне показалось, что даже тонкие кружевные трусики под джинсами стали влажными от внезапного, неконтролируемого возбуждения. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как горят щёки.

И сквозь этот сладкий, постыдный туман фантазий до меня наконец пробился голос.

— Странно, — заговорил Артём Сергеевич, глядя на меня своими пронзительными серыми глазами. — Я ничего никогда не слышал от Лены про её лучшую подругу-фотографа.

Я вздрогнула, словно пойманная на месте преступления. Фантомные образы его обнажённого тела разлетелись, как дым, оставив после себя лишь смущение и стук сердца в висках.

— Ой, да я… мы не так давно близко общаемся, — быстро выдавила я, поймав на себе понимающий, чуть насмешливый взгляд Лены. Она явно читала по моему лицу все мои «творческие муки». — И фотограф я пока что… больше в мечтах, чем на практике.

Он медленно кивнул, не выпуская меня из поля зрения.

— Скромничает она, пап, — вступила Лена, ставя на стол тарелку с сыром. — У неё сейчас важный заказ, но вот незадача — сбежали две натурщицы. Модели, — пояснила она, видя его вопросительный взгляд.

Артём Сергеевич повернулся ко мне.

— И в чём проблема? — спросил он. — Людей найти разве сложно?

В его тоне не было ни капли сарказма. Это был прямой вопрос человека, привыкшего решать проблемы, а не обсуждать их.

И в этот момент в моей голове, ещё минуту назад занятой совсем непрофессиональными образами, щёлкнуло. Я посмотрела на его руки. На линию плеч, чётко проступающую даже под рубашкой. На его осанку. На это лицо, с которым можно было продать что угодно — от элитного виски до роскошных автомобилей.

Идея, дикая, безумная и совершенно невозможная, ударила в голову.

А что, если?..

Но голос разума тут же зашептал: «Это отец Лены. Солидный мужчина. Он тебя пошлёт куда подальше, и будет прав».

Однако отчаяние и профессиональный азарт оказались сильнее.

— Проблема, Артём Сергеевич, в том, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что мне нужны не просто люди. Мне нужны… типажи. С историей. С характером. Не мальчики, а мужчины. Чтобы в кадре была не просто красота, а… сила. Надёжность.

Я говорила и видела, как его взгляд меняется. Из вежливо-отстранённого он становится внимательным, изучающим.

— Интересная задача, — произнёс он наконец. — И что, здесь таких не нашлось?

Лена, замершая с салфетками в руках, смотрела то на меня, то на отца, и в её глазах загорался тот самый огонёк авантюры, который я знала и… боялась.

— Нашлись, — честно сказала я. — Но они сбежали. А сроки горят. Через четыре дня надо сдать материал.

Наступила пауза. Артём Сергеевич откинулся на стуле, скрестив руки на груди. Рубашка натянулась на его плечах, и я невольно снова отметила идеальную посадку. Он смотрел куда-то мимо меня, в окно, обдумывая что-то.

— Пап, ты у меня такой красивенький и такой сильненький, — начала она свою песню, растягивая слова с наигранным восторгом. — Ты бы так идеально смотрелся на рекламе фитнес-клуба. Или мужского парфюма. Ну представь: «Аромат для тех, кто знает себе цену».

Он медленно, будто с некоторым усилием, перевёл взгляд с окна на дочь. В его серых глазах читалось не столько удивление, сколько глубокая, бездонная усталость от её выходок. И что-то ещё — острый, холодный интерес.

— Ты что, — произнёс он чётко, — предлагаешь мне позировать, что ли?

Вопрос повис в воздухе, направленный вроде бы к Лене, но всей своей тяжестью обрушившийся на меня. Потому