Паранойя. Бонус - Полина Раевская

момента восстановление проходило нормально. Я уже готовился паковать чемоданы и лететь к Настьке с детьми, как мой организм снова с размаха отвесил мне хорошего леща, хотя чувствовал я себя довольно сносно, и вероятно, без постоянного контроля врача даже не заметил бы, что что-то пошло не так. Тем не менее, пугающее до усрачки каждого больного, перенесшего пересадку, “отторжение” безжалостно прогремело над головой и похерило все мои конспиративные планы, да и планы вообще.

Впереди маячили поиски донора, непрерывный диализ, глотание кучи таблеток, строжайший контроль за тем, чем я живу и как дышу, и само собой, откровенный разговор с Настей.

И вроде бы, ничего нового: полгода живу по указке врачей и проклятой болезни, но смириться с тем, что срок продлевается, не получалось. Принять свою беспомощность и всю серьезность положения оказалось также сложно, как и десять лет назад, а уж о том, чтобы рассказать кому — либо и речи быть не могло, и это не взыгравшая вдруг гордость (хотя может и она), просто мне нужно было время. Время сжиться с провалом, время настроиться на новую борьбу и прочая сопливая херня, на которую никто подписываться, как оказалось, не собирался.

Ни тебе понимания, ни послаблений. Наоборот, со старта и по самые гланды отсыпаются «ништяки».

Как говорится — за что боролся, на то и напоролся: раз такой орланище (читай в рифму) гордый и парящий над земными хворями, на тебе охуенно-невъебенному вагон ревности и дрючки прямо в бестолковую извилину.

Настька как заголосила, загомонила: «бабы, телки, все дела», я аж потерялся. Извилина-то и без того бестолковой была, а после интенсивной дрючки вообще из строя вышла, стоило моей Паскуде из отпуска приехать и додумать свою историю, глядя на “сиделку”.

Ну, а я че? Мы орланы* (читай в рифму) гордые, высоко парящие, особенно, когда нас больных-худых в упор не видят.

Сгорел сарай, гори и хата! Иди-ка Настька ты… кхм, в общем, так рифмоплет гордо-парящий остался за няньку, а фантазерка-сказочница вместо того, чтобы обратиться к офтальмологу, укатила на неделю моды.

Молодцы? Молодцы. А они… как там по рифме?

Именно — сосут.

Вот и сосем. Кто коктейли с уксусом (в китайском сленге “пить уксус” — ревновать), кто — барбитуру всех мастей и сортов.

“Горько! Горько! Ой, как нам горько!” — скандируют остатки раздолбанной извилины, понуждая примирительно засосаться. В конце концов, чего поодиночке сосать, вместе-то веселее.

Так-то оно так, но мы же гордые: одна к гадалке пойдет, другой, чтоб в рифму, и того помрет. Такие вот страсти по-русски, хоть кричи и бей в ладоши: “Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!”.

Тем не менее, шутки шутками, а гадалка — это уже не смешно, да и дети смотрят, как брошенные, дворовые кутята: с подозрением и долей воинственности, мол, мы на свою территорию никаких внеБАрачных, а тем более, внебрачных не пустим, и пока мамку нам не вернешь, тебе тоже дорога закрыта.

Заявление не то, чтоб серьезное, но я хоть и не родитель года, а все же отмахнуться не могу. Жалко мальцов, все ведь понимают, переживают по-своему. Мы, конечно, с Настькой можем до бесконечности играть в ролевуху “гордо-парящий рифмоплет и слепошарая сказочница”, но родителями быть не перестаем и на сегодняшний день эта наша приоритетная роль, поэтому, папа Сережа, стиснув зубы, затыкает в себе гордо-парящего и, насрав с высокого полета на предписание врачей, и столетнее изобретение Александра Белла, летит в Париж. Орлан жеж! Тут уж ничего не попишешь. И неважно, что с одной оттраханной извилиной и почти отвалившейся почкой. Любовь, как раз, про “вопреки”. Так что словами моих кутят: “лов энд пис”, все будет… чисто по-Пушкински — в рифму.

С таким боевым настроем прилетаю в Париж. «Сиделка», естественно, со мной. Моя извилина хоть и изнасилованная, но пока ещё живая и на тот свет особо не стремится.

Час уходит на всякие врачебные манипуляции, час — на пробки до квартиры в центре Парижа, час — на то, чтобы немного выдохнуть и узнать, куда Настька ускакала на ночь глядя.

Звонить ей я по-прежнему не хотел. Воскрес, понимаешь ли, дух авантюризма, потянуло пошалить да предаться легкому вуайеризму в духе раннего Ари Акермана.

Ну, а что? Дома да под ручку со мной, жена — это одно, а сама по себе, в широком кругу — вот, где интерес. Стоит уточнить, интерес без каких-либо подозрений, сомнений и желания подловить.

В ком в ком, а в своей малышке я абсолютно уверен. Просто хочу полюбоваться ей со стороны, вновь, как десять лет назад взглянуть не замыленным бытом взглядом, а глазами других людей.

Такой вот романтик с сюрпризом. Ни почки, ни извилин, зато сентиментальности с Эйфелеву башню. Бонжур, сука, старость!

16

Хмыкнув, иду в гардеробную и застреваю там на добрый час. Я не частый гость в Париже и давно не обновлял здешний гардероб. С собой же в силу все той же одинокой извилины взять что-то парадно-выходное не догадался, так что надеть мне по факту нечего.

Статус, конечно, позволяет припереться на афтепати в костюме, который болтается, как на корове седло, но привлекать лишнее внимание совсем не хочется. А эту модную пиздобратию мёдом не корми, дай обсудить, кто в чем нарисовался.

От греха подальше пришлось напрячь своего ассистента, чтоб мне прислали из ближайшего бутика что-то приличное.

Само собой, пока туда-сюда, прошло ещё два часа. Уже за полночь в ворохе разномастным приглашений, откопал нужное и поехал на ярмарку тщеславия.

Тут все, как всегда: толпища расфуфыренных павлинов, изгаляющихся так и сяк в попытке перещеголять друг друга или обзавестись полезными связями (преимущественно половыми), чтоб опять же кого-нибудь перещеголять. К счастью, священный список Форбс вне этой мышиной возни, и организаторы, вылизывая нас до скрипа, чуть ли не стелятся вместо красной дорожки. Оно и понятно, список Форбс — не хухры-мухры. И слава богу! А то бы хрен мне, а не столик в сторонке от Настькиного. Усадили бы к жене и прощайте «сентиментальные» порывы. Теперь же сижу в паре метров и, как и собирался, украдкой любуюсь моей уже изрядно захмелевшей малышкой, хотя от “малышки” в ней осталось совсем чуть-чуть и то в ставшие такими редкими минуты взаимной нежности.

“Малышка” давно выросла, повзрослела, нашла свое место в этой жизни, свое призвание, обрела уверенность и расправила крылья. Сейчас передо мной роскошная женщина со степенностью и едва заметной снисходительностью во взгляде, какая бывает у умудренных