Уинифред Леннокс - Неужели это я?

— Это я могу!

Глядя в ее грозные и в то же время веселые серо-стальные глаза, Поль искренне ответил:

— Верю.

Санди с интересом смотрела на плотного телосложения бородатого мужчину, который, похоже, так далеко унесся в страну фантазий, что и думать не думал предложить гостье обогреться и обсушиться.

— Знаете, а я бы вас написал, — вдруг неожиданно для самого себя сказал Поль.

— Прямо сейчас?

— Простите, мадемуазель, — сконфузился хозяин дома, — я как-то позабыл...

— Что я живая и могу простудиться, — насмешливо закончила она.

— Пойдемте скорее, — заторопился Поль. — Согревающего у меня сколько угодно, а вот переодеться?.. Не обессудьте, но вам и дальше придется оставаться античной богиней.

— Неужели? — все с тем же грозным весельем осведомилась Санди, представив скудно одетых греческих богинь.

— Что-то вроде хитона мы вам соорудим, простыней в доме достаточно. Идите примите горячий душ, а я пока придумаю, во что вам переодеться.

Он кивком указал на дверь ванной, и Санди, поблагодарив его улыбкой, скрылась за нею. Когда она, закутанная с головы до ног в махровую простыню, вышла, Поль склонился в галантном поклоне и указал на дверь в глубине коридора.

— Пожалуйте в будуар, богиня.

И Санди важно прошествовала по коридору, вошла, огляделась. Светлые, обитые атласом стены, старинная мебель красного дерева на львиных лапах, у трюмо козетка, пухлый восточный диван, а на диване ворох чудесных узорчатых восточных шалей — шелковых, струящихся, с бахромой и без.

— Драпируйтесь, — шутливо предложил хозяин, — в святая святых — будуаре моей тетушки. — И вышел, затворив за собой дверь.

Санди подошла к чудесному старинному трюмо, и в туманной дымке зеркала сама себе показалась незнакомкой.

Ни одна женщина не устоит перед шелковистой негой восточных тканей. Санди перебрала их — золотистые, вишневые с золотой сеткой, темно-синие с серебром, болотно-зеленые с золотом — и наконец остановила выбор на сиренево-палевой с бахромой. В нее и завернулась, любуясь нежными завораживающими переливами. Большие домашние тапочки хозяина подчеркнули изящество ее собственных ножек. При некоторой полноте руки и ноги у Санди были маленькими, кисти и ступни изящными. Из золотистой шали она соорудила тюрбан и, оглядев в зеркале восточную незнакомку, вполне довольная вышла на террасу.

Теперь Поль любовался не великолепной античной лепкой торса, а красками: сиреневая шаль сделала кожу чуть золотистой, глаза — фиалковыми, волосы — медовыми.

— Приветствую вас, фея Мелисанда! Я не ошибся, угадав в грозной богине обольстительную женщину. Вы волшебница, бесценная мадемуазель!

— Это правда, — вполне серьезно ответила Санди, — я шотландка, а все шотландки колдуньи и ворожеи.

— Час от часу интереснее! Так, значит, за шотландским виски мы будем беседовать о приворотных зельях?

— Только после того как поставим в гараж мою колесницу и вы мне покажете, где можно повесить сушить платье.

— Платье повесьте в ванной, а вашу машину я сам заведу в гараж. Но сначала все-таки пропустим по глоточку бренди, потом займемся машиной и платьем. — И Поль, оставив Санди греться у камина, удалился.

Когда Санди согрелась и ей захотелось выйти на террасу, в окно гостиной уже било солнце.

— Посмотрите, какое чудо вы сотворили, сменив гнев на милость! — крикнул из сада Поль, обводя рукой клумбы, которые сверкали и переливались на солнце, будто яркие восточные шали.

Санди величественно улыбнулась, соглашаясь, что сияющее солнечное волшебство — ее заслуга.

Глава пятая

Борьба за счастье 

Марго хорошо относилась к мужчинам. Они окружали ее вниманием, заботились, помогали, спали с ней, обижали, бросали, но и неприятные моменты она со временем научилась находить естественными. С женщинами отношения складывались куда труднее, поскольку чаще всего они видели в ней соперницу.

Выросла Маргарита Мартине в одном из каменных закоулков прихотливого города Парижа в бедной многодетной семье. Рано повзрослела, рано стала зарабатывать себе на жизнь, рано ушла из дома. В четырнадцать лет она уже крутила любовь с пареньком лет семнадцати, работавшим в гараже, а когда устроилась подавальщицей в кафе, романы замелькали один за другим. Марго мечтала об огнях рампы и совершила почти невозможное, шагнув из ресторанного зала на сцену. Помог, разумеется, очередной любовник. Но Маргарита оказалась не только талантливой, но и цепкой, сумела удержаться, сумела набраться полезных навыков, стала сниматься в массовках. Она впитывала как губка разнообразные актерские хитрости, набиралась ума-разума, манер, лоска. Школа жизни не проходила даром.

Когда ей впервые дали маленькую роль, она сменила простонародную фамилию Мартине на благородную Дюваль и на заработанные деньги стала брать уроки актерского мастерства. За первой ролью последовала вторая, третья. Она работала не покладая рук. Ее хвалили, отмечая недюжинный талант. Однако Марго по-прежнему чувствовала себя уверенной только тогда, когда за ее спиной стоял очередной любовник. Кто-то должен был направлять ее, учить, советовать. Физическая любовь была для нее такой же природной потребностью, как пища, как сон, но Марго не придавала ей особого значения. В ее суровой жизни было не до чувств. Чувства были работой, их надо правдиво изображать, а испытывать не обязательно. Да и некогда.

Филипп ее устраивал со всех точек зрения. Роль у Марго обещала быть не хуже, а может, даже и лучше, чем у Терезы Мерри. И постелью сценарист ее не слишком донимал. В общем, то, что надо. И вдруг появилась рыжая толстуха. И, хотя Филипп представил ее как приятельницу, Марго мигом смекнула, что они, ясное дело, любовники и Рыжая влюблена по уши.

Когда они ушли, Марго ни на секунду не усомнилась, что Филипп сейчас получит по первое число. В квартале, где она выросла, женщины боролись за счастье, без церемоний разбираясь с соперницами: вцеплялись в волосы, пускали в ход ногти и кулаки, не скупились на площадную брань. Однако в киношной среде существовали другие правила игры: жены и любовницы складывали губки бантиком, улыбаясь друг другу, зато втихую пилили несчастного, возомнившего себя Казановой, не хуже пилы. А уж тот решал, кто ему больше по вкусу. Марго при конфликтной ситуации обычно сразу сматывала удочки, за кавалеров не держалась, этого добра навалом, всегда найдется новый.

Но вот из-за Филиппа мне придется, похоже, отступиться от своих правил, размышляла она. Ни при какой погоде я не позволю взять да и бросить на полпути мою роль! Роль-то выходит будь здоров и отлично у меня получается! Так что никаким рыжим я не позволю портить свою артистическую карьеру. Жизнь моя и так испоганена, а работа — это святое!