Сьюзен Кинг - Пророчество Черной Исабель

– Как вы думаете, Ральф скоро придет? – спросила она. – Он обещал мне встречу с отцом после того, как мы поговорим. Я очень волнуюсь за отца: Ральф сказал, что ему нездоровится. Вам о нем что-нибудь известно? Его зовут сэр Джон Сетон, он здесь в гостях.

Прекрасные глаза Маргарет помрачнели.

– Сэр Джон Сетон ваш отец? – спросила она. – Господи, ну, конечно, как же я раньше не сообразила! Если так, то у нас появилась еще одна причина во что бы то ни стало пробраться в каземат.

По спине Исабель пополз холодок.

– Какая? – спросила она.

– Ваш отец там, – ответила Маргарет. – Несколько месяцев назад Ральф забрал его из Карлайлского замка вместе со мной и Джейми.

26

Темный зыбкий поток, в котором плыл, плавно покачиваясь, Линдсей, заволокло серой мглой, и Джеймс очнулся. Он приоткрыл глаза, но не увидел ничего, кроме блеклой пелены. Обессиленный, он опять смежил веки и попытался вернуть ощущение покоя, рождавшегося из колыхающейся глубины, но почувствовал только пронизывающий холод и сырость.

Он понял, что сидит на сырой соломе, прислонившись к влажной каменной стене. Чуть отодвинулся – громыхнули тяжелые железные браслеты на цепи. От соломы тошнотворно несло гнилью.

Линдсей открыл глаза. Он находился в холодном полутемном каземате.

Вместе с сознанием вернулась и боль: раскалывалась голова, ныли челюсти и разбитый рот; левый глаз опух и заплыл; сразу стало трудно дышать – похоже, сломано ребро. Так бывает, когда человека долго и упорно избивают…

Линдсею смутно вспомнился лязг железа, обрушившегося на металлический капюшон, – после этого и наступила темнота… Кажется, было еще что-то. Но что? Джеймс забыл.

Он со стоном выпрямился и, превозмогая страшное головокружение, осмотрелся. В полумраке поблескивали сырые каменные стены, узкое окно под потолком, напоминавшее скорее щель, пропускало внутрь не столько свет, сколько холод; на земляном полу валялись редкие кучки соломы; на противоположной стене зиял стрельчатый дверной проем, забранный толстой решеткой, за ней темнела сложенная из грубо обтесанного камня стена коридора, отражавшая пляшущие отсветы невидимого факела. Линдсею показалось, что он когда-то это уже видел. Из коридора не доносилось ни звука.

Он подался вперед, и цепь ручных кандалов, продетая во вмурованное в стену кольцо, натянулась. Он оглядел себя: тюремщики оставили ему сапоги, но оружие и доспехи, разумеется, исчезли; на лодыжках тоже оказались кандалы, их соединяла цепь такой длины, чтобы можно было идти.

Если только у него будут силы… Джеймс застонал: болело все, казалось, на нем не осталось живого места. Но самой ужасной была головная боль, она просто убивала. Он откинулся назад и облизал пересохшие губы, а потом, собравшись с силами, снова посмотрел по сторонам.

На этот раз в темном углу в нескольких футах от себя он заметил оборванного человека в кандалах и на цепи, как и он сам. Тощий – кожа да кости, мертвенно-бледный, со сбившимися в колтун седыми космами, незнакомец казался древним, выжившим из ума стариком. Но вот их взгляды встретились, и в бледно-голубых глазах второго узника зажегся огонек понимания.

– Имя? – прохрипел он.

Джеймс молчал, не зная, что сказать. У него определенно было имя, но какое? Он задумчиво осмотрел сырые стены, свои закованные в железо ноги, гнилую солому, испачканные запекшейся кровью руки, лежащие на коленях. Какое же у него имя?.. «Ну же, вспоминай!» – приказал он себе, напрягая память. И оно явилось из небытия.

– Джеймс, – обрадованно представился он. – Меня зовут Джеймс Линдсей.

– Сокол Пограничья?

Джеймс подумал, вспоминая, и кивнул.

– Господи Иисусе… – пробормотал незнакомец, качая головой.

– Очень приятно, вот мы и познакомились, – усмехнулся разбитым ртом Линдсей. От слабости и головокружения он опьянел, как после чаши доброго вина.

– Нет, вы не так поняли, – буркнул старик, не принимая шутки. – Меня зовут Джон Сетон.

Ухмылка сошла с лица Джеймса: имя показалось ему знакомым. Он снова напряг память… Ответ был совсем рядом, но головная боль мешала довести поиск до конца.

– Сетон, Сетон… Нет, не помню… – проговорил он.

– Я хозяин Аберлейди.

Линдсей удивленно уставился на старика: Аберлейди? Это название ему точно встречалось, но в какой связи? Он подумал, но так и не вспомнил, напряжение только усилило боль.

– Мы сидели вместе в Карлайлском замке, парень, – продолжал Джон Сетон. – Тогда мы не были знакомы, но я тебя там видел – в одной камере с твоей родственницей по имени Маргарет. А по дороге сюда ты сбежал. Я много о тебе слышал.

Джеймс нахмурил разбитый лоб, пытаясь сложить воедино, как кусочки мозаики, несколько новых имен и названий: Карлайл… Маргарет… Сетон из Аберлейди…. И вдруг в мозгу всплыло еще одно имя – Исабель.

Линдсей всмотрелся в лицо старика. Какие знакомые бледные голубые глаза! Он уже их видел, но на другом лице, молодом и красивом… Это было лицо женщины…

– Иисусе… – потрясенно прошептал он, в один миг вспомнив все.

– Нет, парень, меня зовут Джон.

– Вы отец Иша…. Исабель, – с трудом проговорил Линдсей, досадуя на разбитые губы, посмевшие споткнуться об это чарующее, как музыка, имя.

– Я вижу, ты слышал о прорицательнице из Аберлейди, – кивнул старик. – Тебе о ней что-нибудь известно?

– Известно, сэр, – вздохнул Джеймс. – Желая доставить ее к своему королю, англичане осадили ваш замок, он был подожжен и сгорел дотла.

– Значит, это правда, – понурил голову Сетон. – Мне рассказали стражники, но я не хотел верить.

– Да, сэр Джон, все так и было. Я сам запалил ваш замок, чтобы не отдавать его в руки англичан.

Несколько мгновений Сетон подавленно молчал, потом спросил:

– Что стало с моей дочерью?

– Я отвез ее в безопасное место, но сейчас она здесь, в Уайлдшоу. – Джеймс еще раз огляделся. Да, стены, стрельчатый дверной проем с решеткой были ему до боли знакомы. Сомнений нет, это подвал северо-западной башни его фамильного замка.

– Почему вы так уверены?

– Вашу дочь захватили люди Ральфа Лесли. – Сглотнув подкативший к горлу комок, Линдсей обессиленно откинулся назад. – Я пытался им помешать, но все произошло слишком быстро.

– Что «все»? – проворчал Джон Сетон – Не понимаю, объясните.

Но Джеймс уже не мог ничего объяснить – боль, терзавшая его голову, стала нестерпимой, и он вновь погрузился в спасительное забытье.

Нежные прохладные руки погладили его по лицу, потом он почувствовал мокрое прикосновение тряпки: ему осторожно отерли разбитый лоб, виски, веки… Он поморщился, не открывая глаз: было все-таки больно.