Сэнди Хингстон - Безрассудная леди

— Тысяча чертей! — выругался Лукас, вскакивая с кровати. — Ну, что я тебе говорил?

— Эй, дружище! — раздался снизу знакомый голос. — Я приехал, чтобы исполнить серенаду для твоей красавицы матери!

Снаружи раздались звуки балалаек.

Лукас подошел к окну.

— Отправляйся домой, Матвей, иначе…

— Я написал оду в ее честь. В ней тридцать семь строф.

Татьяна тихо помирала со смеху.

— Тридцать семь строф? Думаю, Далси будет польщена!

— Спокойной ночи, Матвей! — Лукас закрыл ставни и опустил оконную раму. — Если он не образумится, я запущу в него ночным горшком.

Татьяна приподнялась и села в постели.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, мое сокровище.

Едва он произнес эти слова, как в дверь постучали.

— Как это понимать! — услышали они возмущенный голос графини. — Этот сумасшедший казак стоит под окнами с мандолиной!

— С балалайкой, — поправил ее Лукас, присаживаясь рядом с Татьяной.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что это не мандолина, а балалайка. Платов поет серенаду, которую сочинил в твою честь. — Он поцеловал Татьяну в губы — нежные и свежие, словно роза.

— Мне безразлично, как это называется; просто я хочу, чтобы этот человек перестал шуметь — он перебудит всю округу! Сделай же что-нибудь!

— Непременно, — пообещал Лукас, чувствуя, как Татьяна медленно, осторожно спускает с него штаны. Он прикоснулся губами к ее груди и замер от наслаждения, когда ее пальцы плотно обхватили его готовое к бою орудие любви.

— Начнем, милорд? — шепнула Татьяна.

Еще бы! Что за вопрос!

Эпилог

Сомерли-Хаус

Июнь 1815 года

— Полюбуйся! — сказал Лукас, передавая Татьяне свежий номер «Пост». — Герцог Камберлендский только что в очередной раз внес ощутимый вклад в Русский фонд помощи.

— Сколько? — спросила она, пробегая глазами заметку. — Всего тысячу фунтов? Ах он сукин сын!

— В целом он внес почти десять тысяч…

— И поэтому газеты его превозносят как великого филантропа! Когда его спросили о причинах особого расположения к русским, объяснение было следующее: как христианин он рад помочь народу, на долю которого выпало столько страданий. Взять бы этого проклятого лицемера и своими руками…

Лукас приложил палец к ее губам.

— Пока он держит слово, ты в безопасности, а все остальное не столь уж важно.

В дверь постучали, затем Каррутерс внесла кофейник со свежим кофе. Ее взгляд на мгновение задержался на подносе с завтраком, и она неодобрительно поцокала языком.

— Так дело не пойдет, миледи: вы обязательно должны доесть овсянку!

— Почему мое состояние, — уныло пробормотала Татьяна, — дает всем право разговаривать со мной как с ребенком?

Каррутерс возмущенно всплеснула руками.

— Заставьте ее, милорд!

— Ешь немедленно! — притворно нахмурился Лукас, но глаза его искрились от смеха.

— Терпеть не могу овсянку. Я предпочла бы яйца, немножко бекона и…

— Ну нет, миледи, так не пойдет! От такой калорийной еды у вас начнется рвота!

— У меня никогда не бывает рвоты, — с вызовом заявила Татьяна и незаметно стащила кусочек бекона с подноса Лукаса. — Немедленно принеси мне два яйца всмятку… или я уволю тебя без рекомендаций!

— Гм! Попробуйте, если хотите, — презрительно парировала Каррутерс и, поставив кофейник, ушла из комнаты.

— Одно яйцо всмятку! — заискивающим тоном крикнула ей вслед Татьяна.

Лукас фыркнул и получил локтем под ребра.

— Что тебя так развеселило?

— Трудно поверить, что совсем недавно она была такой робкой и послушной. Наверное, ее испортило то, что она теперь стала горничной графини… — Лукас ласково погладил едва заметно округлившийся живот Татьяны и ее налившиеся груди.

— Но я действительно ненавижу овсянку!

— Тогда можешь взять у меня яйца и бекон. Только не забудь поделиться со мной, — добавил он.

— Ладно уж, доедай, — с набитым ртом сказала Татьяна, подтолкнув к нему тарелку с овсянкой.

— Я не это имел в виду.

— Нет? — удивилась она и проглотила то, что было во рту.

— Нет. — Он отставил поднос в сторону и принялся развязывать ленточки на ее ночной сорочке. — Я имел в виду нечто совсем другое.

— Только если отдашь мне еще и гренок, — заявила она.

— Жадина! — проворчал Лукас, но вожделенный гренок отдал.

Едва Татьяна успела покончить с гренком и повернуться к нему с соблазнительной улыбкой, как в дверь снова постучали.

— Убирайтесь! — в бешенстве выкрикнул Лукас, но Татьяна заставила его замолчать.

— Это, должно быть, Каррутерс, принесла яйца. Входи! — с довольным видом крикнула она, и Лукас расхохотался, наблюдая, как вытянулось у нее лицо, когда на пороге показался Тимкинс.

— Прошу прощения, милорд, миледи, — растерянно пробормотал садовник, заметив разочарованное выражение на лице Татьяны.

— Ничего, ты тут ни при чем, — заверил его Лукас. — Просто се милость обрадовалась бы твоему приходу только в том случае, если бы ты принес в кармане кусок ветчины.

— Но ведь у тебя, наверное, ее нет, — вздохнула Татьяна.

Единственный глаз Тимкинса блеснул.

— Нет. Зато у меня имеется кое-что получше.

— Неужели пирог со свининой? — с надеждой спросила она.

Садовник потоптался на месте, затем достал из-за спины серебряную вазу, в которой красовался цветок розы — белоснежный, махровый, с тугой бледно-зеленой серединкой.

— Позвольте представить «Леди Татьяну Стратмир». Вы просили, милорд, принести вам первый распустившийся цветок.

Татьяна тихо охнула от изумления.

— О, Лукас! Тимкинс! Какая красота!

— Да, она восхитительна, — сказал Лукас, целуя жену. — Я знал, что эта роза будет необыкновенной.

Татьяна зарылась носом в лепестки, вдохнула аромат и передала вазу Лукасу, с нетерпением ожидая его реакции. Он понюхал цветок, поднял голову, еще раз понюхал…

— Невероятно соблазнительный запах, как я и предсказывал, — наконец сказал он. — Пахнет ветчиной.

Ему едва удалось увернуться от ее кулачка.

— Нет, правда, Лукас, как она тебе?

— Мне кажется, в ее аромате есть терпкость и нечто волшебное, — торжественно произнес он. — Как в тебе! — Его длинные сильные пальцы с профессиональной уверенностью осторожно раскрыли лепестки. — И она такая же зеленоглазая, как ты.

— Вы отправите ее описание в Общество любителей роз, милорд? — спросил Тимкинс.

Лукас вставил цветок в густые белокурые волосы Татьяны.

— Нет, мы лучше сохраним за семьей исключительное право на разведение этого сорта. Хотя, возможно, Татьяна пожелает воспользоваться шансом и увековечить свое имя в истории.