Мануэль Гонзалес - Любовь и чума

Сенаторы переглянулись с невольным ужасом.

— И вы думаете, что мы выдадим вас бешеной черни? — проговорил Орио. — Разве вы считаете нас трусами иди предателями, дож?

— О нет! — возразил Виталь. — Но я приготовился уж к этой жертве… Я вычеркнул себя из списка живых заранее, синьор Орио, — вы слышите теперь умирающего, который требует, чтобы вы повиновались его последней воле. Обязываю вас жертвовать решительно всем состоянием, жизнью и привязанностью ко мне: без этого не спасти вам Венеции. Не беда, что Виталь Микели станет жертвой народной ярости, не беда, если он будет сброшен с трона. Лишь бы только остался неприкосновенным сенат, который один может поддержать силу и величие дорогой нам родины!

— Мы защитим вас, монсиньор, против вашей воли, — возразил Молипиери, тронутый героизмом дожа. — Мы станем за вас грудью, ляжем все до единого на ступенях этой лестницы…

— Берегите вашу преданность республике, — перебил его Виталь Микели. — Быть может, мятежники и не решатся ворваться в этот дворец, который вмещает и сенат, и трибунал, и тюрьму. Впрочем, я поручил нашему верному Азану Иоаннису охранять с двумя сотнями стрелков ворота, ведущие с площади во внутренний двор, так что с этой стороны бояться, во всяком случае, нечего.

При последних словах почтенного дожа вблизи дворца послышались неистовые крики. Сенаторы обменялись тревожными взглядами и по знаку Молипиери Лоредано и Конторини поспешили в наружную галерею, где им представилось зрелище, от которого застыла кровь в их жилах.

Вся площадь, от пристани и вплоть до самого дворца, кипела народом, а гладкая поверхность моря была покрыта бесчисленными гондолами, в которых плыли рыбаки. На всех лицах выражалось неукротимое бешенство и повсюду раздавались крики: «Мы требуем правосудия! Смерть тирану! Смерть дожу!» Крики эти повторялись все чаще и чаще и перешли наконец в яростное рычание, и вся толпа, воодушевленная ненавистью и желанием мести, походила на стаю голодных волков, чующих близкую добычу. Дворец был окружен со всех сторон и ускользнуть из него не было возможности.

Безобразные, растрепанные, грязные женщины с пеной на губах и сверкающими глазами радовались, что скоро им выдадут на растерзание дожа. Мужчины были вооружены чем попало: колами, веслами, копьями и мечами. Бешенство черни достигло высшей степени. План Мануила Комнина удался как нельзя лучше, и Бартоломео мог ликовать, уверенный, что результатом этого возмущения будет его формальное избрание на герцогский трон.

Сенаторы прислушивались с замиранием сердца к грозным восклицаниям бунтовщиков и к треску ворот, которые были осаждены несколькими десятками людей, старавшихся разбить их посредством огромного бревна.

Орио услышал, как один из осаждавших, в котором он узнал Доминико, кричал изо всех сил:

— Проклятый дож, ты прячешься за этими воротами! Но мы разобьем их, разобьем, и тогда я вырву твою бороду и раздавлю тебя, как червяка!

В ответ на эти слова, народ заревел снова:

— Мы требуем, правосудия! Смерть Виталю Микели! Смерть дожу!

Но вдруг удары в ворота прекратились, и Орио заметил, но без удивления, как к Доминико подошел какой-то человек и приказал ему замолчать. Доминико повиновался. Обратившись с тем же приказанием к толпе и восстановив таким образом тишину, незнакомец вскарабкался на бревно и заговорил:

— Граждане Венеции, верите ли вы мне? Хотите ли вы, чтобы я в качестве вашего защитника представил ваши жалобы Совету сорока и потребовал бы правосудия?

— Нет, синьор Бартоломео! — закричал Доминико. — Мы не жалуемся, а требуем… К чему умолять врагов, когда у нас есть сила?!

— Зачем же употреблять силу, если можно обойтись и без нее? — возразил Бартоломео. — Я попрошу, чтобы пустили меня одного во дворец, и заставлю надменных сенаторов выслушать меня.

— Не сомневаюсь, что вас впустят туда, — сказал Доминико, — но что же выйдет из этого? Вас только задержат как заложника в надежде усмирить нас?! А как вы думаете, подействует ли это средство?

Народный оратор задрожал и начал оглядываться, как бы отыскивая себе друзей, которые могли бы поддержать его в час опасности, но встретил только презрительный и злорадный взгляд Заккариаса.

— Перестань разыгрывать роль трибуна, — прошептал Комнин, подойдя к негоцианту. — Эта роль тебе не по силам. С народом может говорить и управлять им только смелейший из смелых, а не такой нерешительный и робкий человек, как ты. Возьми лучше секиру и попробуй разрубить в щепки ворота дворца… Видишь, как это делается?

С этими словами он размахнулся своей секирой с изумительной силой и всадил ее в ворота до самой рукоятки.

Окружающие испустили крики восторга, а Бартоломео почувствовал, что вся его популярность должна улетучиться перед этим доказательством силы и отваги грека. Но тем не менее купец обратился еще раз к народу и произнес самоуверенно:

— Я обязан удержать вас от излишней поспешности и необдуманных поступков. К чему ломать ворота, когда я могу заставить отпереть их другим способом?

Молипиери спрашивал себя: не лишился ли старик рассудка от тщеславия и гордости, когда Бартоломео добавил:

— Несите лучше дрова и хворост и сложите костер возле дворца, вровень с наружными галереями.

Затем, спрыгнув на землю, купец подошел к воротам и воскликнул громким голосом:

— Азан Иоаннис, если ты не хочешь, чтобы выкурили тебя, как лисицу из норы, то выходи к нам, пока не загорелись еще стены. Иначе не будет пощады ни тебе, ни твоим стрелкам.

Испуганный таким странным предложением, Орио сошел торопливо во внутренний двор и завернул в крытый ход, но не успел он пройти и полпути, как увидел, что стрелки спешат отпереть ворота но приказу далмата. Молодой патриций бросился на Азана.

— Изменник! — воскликнул он, сверкая мечом. — Ты хочешь выдать дожа и сенаторов?

Иоаннис разразился громким смехом и стал в оборонительную позу.

— Почему же ваш дож легковернее ребенка? — сказал он цинично.

— Негодяй, я убью тебя, как собаку! — загремел взбешенный Орио. — Тебе не придется воспользоваться плодами своей измены!

— О, вы уж чересчур заносчивы, — ответил дерзко Азан. — Это просто несносно… Эй, стрелки, избавьте меня от этого противного хвастуна! Расправьтесь с ним поделикатнее, и я предоставлю в ваше распоряжение все, что есть на нем и при нем.

На крик далмата из толпы выступили два человека и подбежали к патрицию. Последний приготовился защищаться, но незнакомцы схватили его и в одно мгновение обезоружили.

Тщетно пытаясь отбиться от этих людей, молодой человек узнал в них Заккариаса и Кризанхира, и сердце его облилось кровью при мысли, что Бартоломео ди Понте стал покорным орудием восточного цезаря.