Мануэль Гонзалес - Любовь и чума

— Эй, Панкрацио, иди сюда!

Вслед за этим раздались тяжелые, мерные шаги, и в комнату вошел уже известный читателю нищий, драпировавшийся с гордостью в изорванный плащ.

Дож посмотрел на него с непритворным изумлением.

— В своем ли вы уме, Лукреция?! — воскликнул он. — Неужели вы хотите покупать что-нибудь у этого человека?

— Могу уверить вас, что наш милый Панкрацио пришел совершенно кстати! — ответила женщина с улыбкой. — Не мешайте же мне делать то, что я нахожу нужным… Дорогие мои, — обратилась она к дочерям, — принесите сюда все наши ценные украшения.

Когда девушки вышли, она приблизилась к нищему, созерцавшему с видом бесконечного удивления ее дивную красоту, и проговорила просто:

— Унеси этот сундук со всем, что заключается в нем: нам нужны теперь не бриллианты и не парча, а оружие.

— Оружие?! — воскликнул со звонким смехом Панкрацио. — Да разве ваша светлость хочет сесть на лошадь и отправиться на войну?.. Оружие нужно вам? Но где ж прикажете взять его? Не у меня же ключи от арсенала!

Дож не сводил глаз с нищего, который скрывал под маской добродушия и веселости самые зверские инстинкты и бездну всевозможных пороков.

Панкрацио смутился под этим пристальным взглядом и приготовился, очевидно, к отступлению.

— Бездельник! — произнес презрительно Виталь. — Ты знаешь не хуже меня, что в арсенале не осталось ни одного меча.

— Я, монсиньор, не слышал об этом, — воскликнул нищий, делая вид, что очень удивлен такими словами, — но вы, вероятно, забыли, что я не занимаюсь общественными делами: тому, кто обременен многочисленным семейством, некогда собирать новости.

— Тем хуже для тебя, Панкрацио, ведь ты не сможешь скрыться в толпе, когда будешь участвовать в каком-нибудь дурном деле. Я видел тебя сам в окружении отъявленнейших негодяев, ограбивших арсенал, и хорошо запомнил твое лицо.

— О, ваша светлость была обманута сходством, из-за которого я страдал уж не раз! — возразил нищий смиренно. — Я имею несчастие походить точь-в-точь на своего брата, который занимается ловлей раков и заслуживает быть повешенным за все свои гнусные проделки. Если он еще пользуется жизнью и свободой, то, конечно, обязан этим моим за него молитвам.

— Да, это сходство поразительно в высшей степени и опасно для тебя, — проговорил холодно дож. — Берегись, как бы тебя однажды не повесили по ошибке! Нет, любезный Панкрацио, ты можешь обманывать легковерных. Но что касается меня, то ты не проведешь дожа своим смирением! Я сам слышал, как один из твоих товарищей, длинный и невероятно худой, сказал тебе, подавая связку копий: Панкрацио, тут достаточно оружия, чтобы убить хоть тридцать дожей!.. На что ты ответил ему смехом…

— Царь ты мой небесный! — воскликнул с негодованием нищий. — Как может ваша светлость ни с того ни с сего осуждать неповинного ни в чем бедняка, думающего день и ночь только лишь о том, как бы прокормить своих детей? Поверьте, что мой славный друг Корпозеко только шутил… Ему и в голову не приходила никогда мысль убивать дожа. Наши желания очень ограниченны: ему хотелось бы растолстеть, а мне похудеть — вот и все!

— Перестань дурачить нас! — перебил строго дож. — Отвечай мне без уверток, был ты в числе грабителей, опустошивших арсенал, или нет?

Вопрос был поставлен так прямо, что Панкрацио смутился, несмотря на все свое нахальство, и невольно покосился на дверь.

— Выслушайте меня, монсиньор, — проговорил он, наконец. — Я по природе своей враг всякого шума и насилия. Да кроме того, Бог наградил меня такой дородностью, которая положительно препятствует мне принимать участие в каких бы то ни было буйствах. Могу заверить вас, что если бы я присутствовал при грабеже, о котором вы говорите, то плакал бы горькими слезами над заблуждением народа и молился бы за него.

— Право, подумаешь, что ты невинный ягненок! — воскликнул гневно Виталь. — Но довольно об этом. Из твоих слов я заключаю, что ты молишься только за одних негодяев, но не за честных людей… Сказать ли тебе, зачем ты присутствовал при грабеже и поощрял своих товарищей, если не делом, то словом? — прибавил он.

Панкрацио побагровел, и по его гигантскому телу пробежала заметная дрожь от осознания, что отрицать свое присутствие в толпе грабителей было невозможно.

— Очень хотелось бы узнать мнение вашей светлости, — ответил он с покорностью, которой далеко не соответствовал его хитрый взгляд.

— Ты вовсе не старался укротить бешенство народа, но пользовался им. Мне известно, что оружие продано евреям в гетто.

— В моей ли власти было помешать этому богопротивному торгу? — заметил нищий, вздохнув сокрушенно.

— Конечно, не в твоей. Ведь ты сам был, по обыкновению, посредником между покупателями и продавцами!

— Это ужасная клевета! — воскликнул Панкрацио, простирая к небу свои громадные руки. — Позвольте мне доказать мою невиновность… Пусть судят меня, пусть подвергнут меня мучительной пытке, если я действительно помогал продать евреям оружие!.. Позовите свидетелей!.. Клянусь всеми святыми, что я честный нищий и обвинен несправедливо… Ваша светлость, умоляю вас о правосудии! Я не позволю бросить тень позора на моих детей… О, милые дети, если б вы знали, что дож подозревает меня в грабеже и измене, то вы отказались бы принять из моих рук хлеб, который я добываю вам ежедневно с таким трудом!

Но Виталь Микели ни чуть не был разубежден этой наглой комедией.

— Ты просишь, чтобы тебя подвергли пытке? — сказал он сухо. — С большим удовольствием! В этой милости я не откажу тебе!

Нищий побледнел.

— Воля ваша, монсиньор, — отозвался он, — но вы увидите, что я перенесу молча все мучения… Бедное семейство мое тоже не пропадет: все поспешат наперебой обеспечить его существование, когда узнают, что вы убили меня.

— Я прикажу обыскать все углы гетто! — воскликнул дож, удивленный цинизмом Панкрацио.

Последний усмехнулся и ответил:

— Евреи хитрее вашей светлости, они не оставят своих сокровищ на виду! Ничего вам не поделать с ними, если б даже я подтвердил вам, что оружие куплено ими!

— Бессовестный подлец! — закричал дож вне себя. — Ты смеешь издеваться над своим господином?

Он поднял руку, чтобы ударить негодяя, который смотрел ему бесстрашно в лицо.

— Угрозы неуместны тут! — сказала Лукреция, удерживая руку мужа.

Панкрацио между тем наполовину прикрыл глаза и принял позу человека, молящегося за своих судей.

Догаресса обратилась к нему и спросила спокойно:

— Хочешь ли ты продать нам оружие?

— А кто заплатит за него, ваша светлость? — спросил нищий, открыв глаза. — Сокровищница пуста…