Джейн Фэйзер - Порочные привычки мужа

— Не о чем говорить, — коротко ответил Гревилл, не отрывая взгляда от «Газетт».

Однако Аурелия не сомневалась, что он не читает.

— Она болела?

— Так говорили. — Глаза по-прежнему смотрели на газетные строчки.

— Говорили? Ты имеешь в виду — твой отец? Гревилл так резко отложил газету, что смял листы. Он заговорил, откровенно обдумывая каждое слово, лицо его было замкнутым, глаза ледяными:

— Начиная лет с двух, я видел свою мать в общей сложности пять или шесть раз. Она жила в отдельном крыле дома со своей прислугой и не проявляла ко мне абсолютно никакого интереса, и, насколько я могу понять, к отцу — еще меньше. Его никогда не было дома, и я смутно помню, как мне сообщили о его смерти как о чем-то мимолетном. Этого достаточно, чтобы удовлетворить твое любопытство, Аурелия?

Она вспыхнула.

— Я не любопытничала. Мы живем вместе, мы разговаривали о детях, и вопрос о твоем детстве был совершенно естественным. Мне жаль, что оно оказалось таким несчастным и одиноким. Может быть, это объясняет… — Она замолчала и закусила губу.

— Объясняет что? — спросил он очень мягко. Аурелия вздохнула.

— Ну, полагаю, твою отстраненность и отсутствие эмоций. Гревилл, для человека ненормально вот так, полностью отстраниться от всех уз, существовать в таком эмоциональном вакууме.

Гревилл пристально посмотрел на нее.

— Ты пытаешься мне сказать, что находишь это ненормальным? — негромко спросил он.

Аурелия взглянула на него со смешанным чувством раздражения, досады и разочарования.

— Ты не услышал того, что я сказала, Гревилл. Я не говорю о том, что не могу быть партнером для тебя в этом нашем лондонском предприятии. Я говорю о том, кто я такая, о том, что пытаюсь понять, кто ты такой. Для меня имеет значение, кто ты есть и почему ты стал таким, какой есть.

Она резко поднялась.

— Наш разговор нелеп — ты совсем не понимаешь, в чем суть. Мне нужно переодеться к обеду. — Она быстро вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Аурелия лежала в медной ванне перед камином в своей спальне, а Эстер поливала ароматизированной лимонной водой ее только что вымытые волосы. Аурелия чувствовала себя не в своей тарелке, ей было тоскливо, и даже при мысли о музыкальном вечере, на который пригласили отличного скрипача, бодрости не прибавлялось. Разумеется, ее отсутствие сразу заметят, и уже утром Корнелия начнет барабанить в дверь, но она придумает какую-нибудь отговорку.

— Я возьму поднос с обедом в свою гостиную, Эстер, — сказала Аурелия, отжимая длинные светлые локоны. — Подай мне полотенце и можешь идти ужинать. Я и сама справлюсь.

Открылась дверь, соединяющая ее комнату со спальней Гревилла, и на пороге показался муж.

— Венера, поднимающаяся из волн, — заметил он, быстро входя в комнату. — Позволь мне. — Вытащил полотенце из ее рук и начал, улыбаясь, энергично вытирать Аурелию.

В обычной ситуации это послужило бы прелюдией к небольшой любовной игре, но сегодня, к собственному удивлению и досаде, Аурелия не испытала ни малейшего желания.

— Извини, Гревилл, но сегодня я, похоже, не в настроении, — вздохнула она, забрала у него полотенце, обмоталась им и вышла из ванны.

Гревилл шагнул в сторону, задумчиво глядя на нее.

— Я не собирался навязываться тебе.

— Конечно, не собирался. — Она взяла второе полотенце, поменьше, и замотала его тюрбаном на голове. — Но я почему-то чувствую себя уставшей, мне тоскливо и вообще не по себе, так что занятия любовью — последнее, чего бы мне сегодня хотелось. Гревилл нахмурился.

— Разумеется, имеешь полное право. Есть какая-то причина для такого состояния?

Аурелия пожала плечами:

— Во всяком случае, мне она неизвестна. Гревилл сдвинул брови еще сильнее.

— Моя дорогая, я думаю, ты говоришь мне неправду. Это как-то связано с нашим довольно неприятным разговором, так?

— Может быть. — Аурелия потянулась за халатом, уронила полотенце и быстро надела халат.

Потом решительным жестом завязала поясок и стянула полотенце с головы.

— Гревилл, давай просто оставим это. — Аурелия села перед зеркалом и взяла щетку для волос.

— Не думаю, что это хорошая мысль. — Он забрал у нее щетку. — Позволь мне сделать хотя бы это. Обещаю, это никакая не прелюдия, просто я очень люблю расчесывать тебе волосы.

Аурелия не стала возражать, и он начал водить щеткой по каскаду все еще влажных светлых волос. Ощущение было приятным и успокаивающим. Аурелия закрыла глаза и опустила голову, а размеренные движения щетки ласкали ее кожу.

— Ну, — произнес через минуту Гревилл, нарушив блаженную тишину, — так что в моих ответах так сильно тебя расстроило?

Аурелия открыла глаза и посмотрела на него в зеркало.

— Я всего лишь задала тебе самый обычный вопрос о твоем детстве. Но ты отреагировал так, словно я сунула нос в глубочайшую личную тайну. Люди, как правило, спокойно разговаривают о своем прошлом — уж во всяком случае, о таких безобидных вещах, как детство. Мы живем вместе, Гревилл. Я знаю, что это совсем ненадолго, и ни в коем случае не требую никаких заявлений о чувствах, потому что прекрасно понимаю: это выходит за рамки заключенного между нами договора.

Аурелия помолчала, пытаясь успокоить душевное волнение, потом продолжила:

— Но случилось так, что мы на самом деле понравились друг другу, и лично мне интересно узнать, что же превратило тебя в человека, который так мне понравился. Неужели и тебе совсем неинтересно, что сделало меня мной?

Ритмичные, размеренные движения щетки продолжались. Гревилл смотрел вниз, на шелковистую массу волос у себя под рукой. В теплой комнате они быстро высыхали, и среди светлых прядей он видел узкие прядки золотистого цвета, а пару раз под светом лампы мелькнули даже рыжеватые.

— Такие красивые волосы, — невольно пробормотал он. Аурелия вскинула брови театральным раздосадованным жестом.

— Я польщена, благодарю за комплимент, Гревилл, но вряд ли это достойный вклад в дискуссию, начал которую — позволь уж напомнить — именно ты.

Гревилл кивнул:

— Так оно и было… так и было. Что ж, дорогая моя, мне очень интересно, что именно сделало тебя той самой женщиной, которая мне нравится и которую я уважаю. Для меня жизненно важно понять это, чтобы работать с тобой. Я должен знать, насколько это вообще возможно, как ты поведешь себя в тех или иных обстоятельствах.

— И это все? — Аурелия уставилась на него в зеркало потрясенным взглядом.

Гревилл замер, словно пригвожденный к месту этими бархатными глазами. Конечно же, это далеко не все. Но он не может в этом признаться, потому что такое признание убирает щит отчужденности, спасавшей его все эти годы и сделавшей его столь превосходным исполнителем. Отчужденности, которая убережет и Аурелию с ее дочерью.