Роби Джеймс - Сильнее только страсть

Он уже понимал, что только одна женщина из известных ему могла решиться на подобный поступок. Но почему? Сошла с ума?..

Он вывернул кисть ее правой руки так, что клинок повернулся острием к полу, но Джиллиана продолжала яростно сопротивляться, норовя нанести еще удар, пока Брюс не вырвал у нее нож и не отбросил его в дальний конец комнаты.

– Джиллиана! – прошипел он сквозь зубы. – Что с тобой? Почему?..

– За моего отца, – твердым звонким голосом ответила она, пытаясь освободиться от его хватки.

– Какое отношение имеет Уоллес к твоему безумию?

– Вы предали его англичанам!.. – крикнула она, напрасно вглядываясь в темноте в его лицо, чтобы увидеть на нем отпечатки вины и стыда.

– Я?

В его голосе смешались удивление, возмущение, ярость, которые она не могла не посчитать искренними. И тем не менее повторила:

– Да, вы! Кто же еще?

– Почему?.. Во имя Господа, , . Что ты мелешь, несчастная? – Голос у него прерывался от негодования. – Совсем спятила?..

Ему уже многое стало понятным, он почти успокоился и впервые обратил внимание паевою руку, которая сильно кровоточила.

К своему ужасу, Джиллиана сразу почувствовала, что Брюс говорит правду. Она ведь, в сущности, всегда сомневалась в его вине, но он оказался единственным, на кого пали хоть какие-то подозрения, и ей показалось, что если они отпадут, то некого будет наказывать за содеянное, некому мстить... А ей необходимо было действовать – вот она и кинулась сломя голову на первого, кто подвернулся... А какие, собственно, доказательства она имела? Одни только туманные подозрения, возникшие из чьих-то случайных слов... Боже!..

В глубине души она обрадовалась, что Брюс невиновен. Но кто же тогда?.. Кто?.. И что она наделала! Какую глупость совершила! Какое недомыслие! А могло ведь окончиться гораздо хуже... Страшно подумать... Но все равно ее ждет ужасное и заслуженное наказание...

Да, она долго вынашивала свое горе, свои страдания за судьбу отца, жажду мести... За последний год. она познала большое чувство к человеку, ставшему ее мужем, единственному, на кого она могла надеяться, с кем могла быть по-настоящему близкой, но он отказывался относиться к ней так, как ей хотелось, как она ожидала...

И результатом всего стал ее безумный поступок нынешней ночью, за который она должна неминуемо поплатиться, потому что ничего другого не достойна...

Она вскрикнула и застонала – от отчаяния, от ощущения краха всех надежд, от невыносимой душевной боли. Брюс ослабил хватку, и она тотчас вырвалась из его рук и ринулась к двери. Он бросился за ней, но упустил в темноте; она выбежала из комнаты и исчезла в глубине коридоров.

Она бежала изо всех сил и, прежде чем Брюс успел поднять тревогу и послать за ней погоню, сумела выбежать за ворота замка – благо они не были заперты по случаю сегодняшнего пиршества – и исчезнуть в ночной темноте.

Проснувшийся от шума и криков Карлейль оделся и, отворив дверь комнаты, наткнулся на лежащее у порога послание от Джиллианы в виде ножниц и двух отрезанных кос. Со сдавленным проклятием схватив символы неповиновения, он поспешил в покои Брюса, где уже толпилась добрая половина жителей замка.

В свете многочисленных факелов Брюс стоял посреди комнаты, его левая рука была обвернута окровавленным концом простыни. К нему уже спешил брат Уолдеф с мазями и повязками. Заметив Карлейля, Брюс сделал ему знак подойти ближе, в то же время отдавая распоряжения немедленно отыскать и привести к нему леди Карлейль, в припадке болезни, как он сказал, убежавшую из замка. Джону, пожелавшему тоже принять участие в поисках, он велел оставаться с ним, чтобы первым встретить жену, когда та будет найдена.

После того как почти все ушли и в комнате остались только Карлейль и брат Уолдеф, Джон сказал Брюсу:

– Милорд, я глубоко скорблю и чувствую во всем случившемся свою вину. И если...

Но Брюс перебил его, произнеся:

– Послушай, Джон, единственное, за что я осуждаю тебя, что ты не запер ее на сто замков несколько месяцев назад, когда она, видимо, еще только начала поддаваться своей безумной мысли о моем предательстве. Но ведь я хорошо знаю, отчего ты не поступил так с ней, – потому что любишь ее. Не могу понять одного: кто вбил ей в голову, что я продал Уоллеса англичанам?

Брат Уолдеф сказал задумчиво:

– Она тщетно искала виновного. И ей просто необходимо было кого-то найти. Она искала выход своему отчаянию. Сходила с ума от бессилия. От невозможности раскрыть тайну.

– Господи! – воскликнул Брюс. – Да от такого любой рехнется! С такими мыслями просто нельзя жить!

Кровь отхлынула от лица Карлейля. В словах Брюса ему почудился смертный приговор Джиллиане. Он хотел сказать Брюсу: «Прошу тебя, Роберт, не убивай ее», но не сумел и лишь тихо проговорил:

– Что бы ты ни решил, клан Карлейлей примет твой вердикт.

Брат Уолдеф, услышавший слова Карлейля, поднял глаза на говорившего и увидел у него в руках две черные как вороново крыло тугие косы. Сердце старого монаха дрогнуло, он принялся истово молиться за то, чтобы Роберт Брюс посчитал поступок Джиллианы глупым и поэтому не заслуживающим смерти.

Глава 12

Ночь шла к концу, однако никто в замке не спал. Карлейль и Брюс сидели за флягой с бренди, и с каждым новым глотком Роберт все больше свирепел по поводу того, в чем и как посмела заподозрить его Джиллиана. Агнес, разбуженная ночной суматохой, долго не могла взять в толк, что случилось, а когда поняла, пришла в ужас: при всем своем добросердечии она не могла понять и тем более хоть как-то оправдать Джиллиану, и горькие слезы Пились из ее доверчивых глаз. Она отправилась по коридорам, чтобы разыскать Джейми, но ей сказали, что он вместе с людьми Карлейля находится за стенами замка – они ищут беглянку.

Уже начинал брезжить рассвет, когда Джиллиану ввели в большой зал замка Канросс. Лицо ее было исцарапано колкими ветвями кустарника, короткие волосы растрепаны, кисти рук крепко связаны, ибо она оказывала сопротивление и ни за что не хотела возвращаться в замок. Пленницу сопровождал Джейми Джилли, вид у которого было непривычно мрачным и выражал полную растерянность.

Несмотря на неурочный час, в зале оказалось много людей, в том числе брат Уолдеф, закончивший смазывать и перевязывать рану на руке Брюса и успевший помолиться в церкви за благополучное разрешение случившегося.

Роберт успел уже успокоиться и сейчас больше думал не о том, что произошло, а о том, как поступить с Джиллианой, ведь она покушалась на жизнь первого человека в Шотландии, ее короля, обвинив его в смертном грехе предательства.

Карлейль, напротив, все еще не мог прийти в себя от ярости, вызванной диким поступком Джиллианы, и, чем больше думал о нем – а ни о чем другом он думать не мог, – тем сильнее становился его гнев, и он не видел никакого исхода, кроме самого плохого, самого ужасного, но в то же время самого естественного и справедливого в подобных обстоятельствах. Что она наделала, безумная дочь прекрасного воина! Строптивая, гордая девчонка, которую он не сумел вовремя образумить, найти ключ к ее душе, метавшейся в одиноком заточении... А значит, и он тоже виноват и должен понести наказание, ответить перед своим верховным правителем Робертом Брюсом и перед самим собой.