Роби Джеймс - Сильнее только страсть

– Сто плетей, – сказала она.

В притихшем зале послышался крик Агнес. Кто же не понимал, что и тридцати плетей бывает достаточно, чтобы наступила смерть?.. Карлейль на мгновение прикрыл глаза. Гнев покинул его, осталась лишь печаль. Он услышал, как Брюс спокойно проговорил:

– Нет, леди, так не пойдет. Во-первых, вы хотели отомстить за собственного отца, а дочерняя или сыновняя преданность всегда казалась мне одним из лучших качеств в человеке...

Карлейль вновь открыл глаза. Ему показалось, в зале стало светлее. Брюс намерен сохранить ей жизнь: он понял, что Джиллиана осуждает себя и не хочет бороться за свою жизнь, и решил это сделать вместо нее.

– …Во-вторых, – продолжал Брюс, – в обвинении, которое вы предъявляете, есть большая доля истины. Нам всем должно быть стыдно за то, что Уоллеса выдали врагам. И вполне возможно, такого бы не случилось, если бы все мы, кто воевал с ним рядом и так любил и ценил его, если бы мы все проявляли больше ума и осторожности... Нет, леди, подумайте получше о своем наказании.

Она долго не размышляла. Теперь ей стало ясно, что человек, которого она чутк не убила, почему-то не хочет лишать ее жизни. Но к чему ей такая жизнь? И все-таки отчего бы не побороться за нее?..

– Пятьдесят плетей, – сказала она не очень уверенно. Карлейлю хотелось схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока она не рассыплется прямо здесь и не сможет уже говорить глупости и превращать вопрос жизни и смерти в идиотский торг: сто плетей, пятьдесят, сорок пять...

Что касается Роберта Брюса, то Карлейль окончательно понял: тот уже простил Джиллиану, но старается сохранить свой статус и сделать так, чтобы не выглядеть чересчур всепрощающим... Вполголоса он что-то сказал Джиллиане. Затем проговорил более громко.

– Да, было бы правильно поступить с тобой так, как ты предлагаешь. Но ведь... – Он наклонился в ее сторону, словно собирался сообщить ей что-то по секрету. – Дело в том, что король не ты, а я. И решать предстоит мне – по совести и по закону. А я хорошо знаю, что и совести, и закону не противоречит милосердие, потому как иначе ни один правитель не заслужит преданности и любви своих подданных.

Он замолчал, с удовлетворением вглядываясь в широко раскрытые синие глаза преступницы; она не сумела скрыть в них проблеска радости и надежды. Выдержав паузу, в течение которой он мельком взглянул на Карлейля, надеясь, что тот понял и оценил его игру, Брюс наконец во всеуслышание провозгласил:

– Двадцать пять плетей! И ни на одну меньше. Он в упор посмотрел на Карлейля и добавил:

– А вам, милорд, следует самолично осуществить наказание супруги, после коего она должна будет принести нам с вами свои извинения: мне – за беспочвенные и оскорбительные подозрения, а вам – за то, что своим предосудительным поведением бросила тень и на вас, ее мужа... Приговор окончательный и должен быть приведен в исполнение немедленно!

Он неторопливо опустился на свое кресло, заменявшее ему монарший трон.

В зале никто не шелохнулся. Те, кто знал об отношениях, царивших между супругами в доме Карлейля, понимали: Брюс дал сейчас своему другу Джону верное средство взять верх над строптивой половиной – средство, к которому тот никак не решался прибегнуть сам из опасения сделать хуже. Но при теперешнем раскладе то же самое действие выглядело совершенно иначе: не прихотью жестокого супруга, а справедливым, даже слишком мягким наказанием за вполне определенную вину, возмездием, которое любой правоверный католик примет с должным пониманием его справедливости и непредвзятости.

Другими словами, она попала в ловушку, которую сама же себе расставила, позволив гордыне и безрассудству сыграть с собой коварную штуку.

Услышав решение Брюса, Джиллиана вздрогнула, словно плеть уже опустилась на ее плечи, и бросила взгляд на Карлейля, однако ничего не сумела прочитать у него на лице, во всяком случае, ничего похожего на выражение торжества или удовлетворения.

Брат Уолдеф молчаливо поблагодарил небеса за то, что у них в Шотландии такой мудрый правитель, а у взбалмошной женщины – не менее мудрый муж.

Однако по испуганному виду Агнес никак нельзя было сказать, что она довольна принятым решением: ведь двадцать пять плетей – ужасная, невыносимая пытка, реки крови и изуродованное на всю жизнь молодое тело.

В свою очередь, Черный Дуглас боролся с самим собой, чтобы громко не рассмеяться: его позабавила умелая игра Брюса, и он не без удовольствия предвкушал, как посмотрит на голую задницу Джиллианы, послушает ее визг. А закончится весь спектакль, полагал он, ко всеобщему удовольствию и успокоению. Хотя ничего хорошего здесь нет, несмотря на благополучный конец. Ведь если достославным шотландским воинам чаще начнут попадаться в жены такие полоумные девицы, кто знает, быть может, через какое-то время англичанам не потребуется даже применять оружие против шотландцев: их всех перережут собственные супруги.

После затянувшейся паузы, показавшейся многим вечностью, Джон Карлейль вышел вперед и, поклонившись своему государю и другу, произнес:

– Хочу просить вашей милости, милорд.

С непроницаемым выражением лица Роберт Брюс мановением руки выразил разрешение говорить.

– Прошу, милорд, назначить всего нескольких свидетелей наказания, – сказал граф Карлейль. – Я не могу наказывать свою жену на глазах у всех.

– Согласен, – отвечал Брюс, довольный тем, как действующие лица разыгрываемого им спектакля помогают ему. – Выбираю Черного Дугласа и Реймонда Морэ в качестве представителей судебной стороны, брата Уолдефа – от лица церкви и управляющего вашим поместьем Джейми Джилли – как представителя клана. Со мной будет пятеро.

– И еще Агнес, моя сестра, – сказал Карлейль. Брюс подавил улыбку. На всякий случай хочет, подумалось ему, чтоб и сестре преподать урок.

– Согласен, – повторил он и крикнул: – Очистить зал от всех, кроме названных.

Все время, пока решалась ее судьба, Джиллиана стояла с опущенной головой и гулко бьющимся сердцем; ей хотелось вновь сорваться с места и умчаться куда глаза – глядят. Казалось сейчас, что человек, находившийся рядом с ней, вовсе не тот, кто стал ей мужем несколько месяцев назад и чьей любовью и привязанностью она пренебрегла; не тот, кто мучил и удивлял ее своим нежеланием вступать с ней в решительную схватку, кого она порой считала чрезмерно слабым; не тот, кто был таким искусным и желанным любовником... Человек рядом с ней казался сейчас чужим, незнакомым, и перед ним она испытывала чувство сродни страху.

– ...И знайте, я не намерен спускать с нее всю шкуру, – услышала она слова Карлейля, сказанные достаточно громко, для того чтобы слышали все, выходившие из зала. – Хочу, чтобы сегодня ночью она была в состоянии лежать передо мной на спине.