Роби Джеймс - Сильнее только страсть

Вечернее застолье в Канроссе, как обычно, шумное, сытое, закончилось не слишком поздно – с самого раннего утра начинался базарный день. Джиллиана по-прежнему пребывала в смутном состояний, почти ни с кем не говорила, мало ела, ничего не пила и к концу пиршества отошла подальше от места, где сидел Карлейль, нашла пристанище в одном из углов зала и стояла там, ни на кого не глядя, не испытывая желания вступать в разговор, смотреть на кого-то. Ее совершенно не тревожило, какое впечатление она производит. Но Карлейль, который часто оборачивался в ее сторону, считал, что она красивее всех женщин не только в этом зале, но и на всем свете. И, судя по взорам некоторых мужчин, его оценки совпадали со многими.

Лорд Джон Мантит даже подумал, хотя не высказал вслух, что давно у них в Шотландии не было такой блистательной молодой женщины, такой уверенной в себе, черт возьми. Однако не без злорадства припомнил, что зато она весьма несчастлива в браке. Перед тем как подали очередную смену мяса, он подошел к ней и отвесил изящный придворный поклон.

Джиллиана выдавила ответную улыбку, ее приятно поразила его любезность, она уже отвыкла от мужского внимания.

– Добрый вечер, леди Карлейль. Я знал, что мы встретимся снова.

– Добрый вечер, лорд Мантит. Как у вас прошли зимние месяцы?

Произнося ничего не значащие слова, она вдруг подумала, что должна, просто обязана заговорить об интересующем ее деле, чтобы хоть как-то приблизиться к страшной тайне, окружающей последние дни ее отца. Но как его спросить?.. С чего начать?..

Мантит тем временем говорил:

– Зиму гораздо легче переносить, леди Карлейль, в окрестностях Глазго, нежели на скалах Гленкирка. – Он опять улыбнулся и переменил тему разговора. Зная о воинских доблестях Джиллианы, о том, как она проявила себя в бою, даже была ранена, он посчитал возможным говорить с ней о войне и поделиться некоторыми соображениями. – Предстоящая военная кампания, дорогая леди, – доверительно сообщил он, – обещает быть успешной для нас. Нынешний король Англии не очень-то много уделяет нам внимания, не то что его отец, который жаждал нашей крови. Грех не воспользоваться слабостями Эдуарда, не правда ли?

– Вы, наверное, сражались против Эдуарда , милорд? – поспешно спросила Джиллиана, опасаясь, что он начнет разговор на другую тему, тем более что глаза его не отрывались от ее груди.

– Да, я три года воевал под знаменами Уоллеса.

Она вздрогнула, почувствовав, что туман начинает спадать с глаз, мысли становятся яснее... Нужно спрашивать еще... еще...

– И считаете, что он такой выдающийся военачальник, как о том некоторые говорят?

– Даже лучше, чем говорят! – с подкупающей искренностью воскликнул Мантит, заслужив таким отзывом об отце чуть ли не любовь Джиллианы.

– Неужели? – простодушно спросила она. – Что вы хотите сказать?

Собеседник помедлил с ответом и потом проговорил, слегка понизив голос:

– Ну, многие, сравнивая его с нашим Брюсом, считали и считают, что, живи он дольше, Брюс так и продолжал бы находиться в его тени, а это, как понимаете, не очень-то приятно для человека благородного происхождения. Ведь Уоллес совсем не знатного рода...

Обыденные, по сути, слова Мантита стали чуть ли не последним камнем в зыбкой постройке, возводимой Джиллианой. Последним, скрепляющим все сооружение, так ей вдруг показалось.

И вот какая картина выстраивалась в голове Джиллианы и постепенно приобретала отчетливые очертания: первое – Роберт Брюс упорно отказывался говорить с ней о ее отце; второе – его юные годы прошли в окружении членов английского королевского двора, среди ее собственных родственников по линии матери – Плантагенетов; и третье – быть может, самое важное и подозрительное: он доверил англичанам свою жену и дочь, оставил в заложниках. А значит, не слишком опасается за них. В общем, все говорит за то, что англичане ему ближе, чем шотландцы, и что ее отец скорее всего был костью в его горле.

Обвинительный акт, таким образом, логично составленный Джиллианой, требовал решения по нему, и она его приняла. В ее душе сразу наступило успокоение. В самом деле, зачем ломать голову и искать какие-то немыслимые доказательства чьей-то вины, когда вот они – здесь... Сосредоточены на одном человеке...

Она уже собралась поблагодарить Мантита за беседу и отойти от него, как над ними обоими – над Джиллианой и ее собеседником, который был ниже ее чуть не на целую голову, – нависла могучая фигура Джона Карлейля с непроницаемым хмурым лицом. Он обменялся несколькими фразами с Мантитом, после чего тот удалился – кому же приятно наблюдать за размолвкой супругов? Карлейль предложил руку Джиллиане, и та спокойно, с отрешенным видом приняла ее, чем уже вызвала его удивление, которое усилилось, когда он внимательнее вгляделся в лицо жены: да что с ней? Откуда пролилась на нее такая благодать, такая странная, чтобы не сказать подозрительная, безмятежность? Она не произнесла ни слова, но он чувствовал, что и слова ее, если он их услышит, будут спокойными и сдержанными. Что с ней произошло за последние короткие минуты здесь, в зале? Неужели коротышка-граф сказал нечто настолько приятное, что сразу изменило чуть ли не весь ее облик?

– Леди, – сказал он нарочито язвительно, – чем сумел порадовать вас милорд граф?

Она слегка наморщила лоб, очевидно, не поняв вопроса, – так далеко ее мысли находились сейчас и от графа, и от своего насмешливого супруга.

– Он любезный человек, – произнесла она. – И у него приятная манера говорить.

В ее ответе он не уловил и тени вызова, стало ясно, что думает она совсем о другом. О чем?..

Они уже подходили к столу, где находились самые родовитые главы кланов, и разговор их закончился.

Джиллиана сидела за столом между мужем и Черным Дугласом. Поскольку разговаривать с первым ей не хотелось, а второй не хотел разговаривать с ней, у нее была возможность почти все время хранить молчание и думать о своем, краем уха ловя случайные фразы мужчин, рассуждающих о передвижении военных отрядов, о сравнительной силе противоборствующих сторон, о переходе на новые позиции. Их разговор нисколько не интересовал Джиллиану. Ее отрешенность, погружение в себя больше, чем когда-либо прежде, заметил со своей скамьи брат Уолдеф, сидевший рядом с семейным капелланом Брюсов отцом Бедой.

Уолдеф чувствовал, что с Джиллианой происходит нечто неординарное, и потому невнимательно слушал речи своего собрата по церкви. Но он никогда бы не догадался, что задумала Джиллиана, а если бы догадался, то сам себе ни за что не поверил бы.

После восьми месяцев замужества Джиллиана хорошо знала многие привычки и свойства мужа. Знала, что спит он чутко, просыпаясь при малейшем шорохе с быстротой бывалого воина, и поэтому ей не удастся среди ночи, как она задумала, встать незамеченной с постели и одеться.