Джинн Калогридис - Дьявольская Королева

Я широко распахнула глаза.

— Их что, держали в плену?

Лицо Маргариты стало печальным. Она смотрела куда-то вдаль.

— Франции в отсутствие короля пришлось несладко. Он совершил много неприятных сделок: женился на овдовевшей сестре Карла Элеоноре, отдал Бургундию и… отдал сыновей.

Я вспомнила утро, когда проснулась в Поджо-а-Кайано и увидела повстанцев: всадники, выстроившись в шеренгу, сидели на лошадях против нашего дома. Вспомнила, как ночью вместе с Сильвестро ехала по улицам Флоренции, а на меня злобно скалила зубы разъяренная толпа.

Маргарита продолжила:

— Генриху едва исполнилось семь лет, когда его и дофина посадили в качестве узников императора, а взамен выпустили их отца. В Испании мальчиков держали четыре с половиной года. Францию Генрих покидал веселым мальчиком, немного застенчивым, иногда грустящим по матери, но счастливым. Ссылка все изменила. Король часто говорит, что из Испании ему прислали другого ребенка.

— Выходит, желание его отца захватить земли в Италии привело к заточению Генриха и его брата, а наш брак состоялся благодаря тому, что Папа пообещал королю эти земли?

Маргарита кивнула.

— Думаю, теперь ты догадываешься, почему король благоволит младшему сыну Карлу. Дофин простил своего отца, хотя и не забыл боли, но Генрих и не простил, и не забыл. Его ненависть к королю с годами не утихла, напротив, стала еще сильнее, особенно когда вас поженили. — Маргарита вздохнула. — Знаю, это обстоятельство не укрепляет твоего положения, но, возможно, если ты поймешь Генриха, тебе будет не так больно.

Я приложилась губами к большой гладкой руке Маргариты.

— Спасибо вам, — сказала я. — Я буду более терпимой. Надеюсь, вы меня немного утешили.

На следующее утро я отставила в сторону свою раненую гордость и попросила мадам Гонди принести французские эфемериды.[18] Я знала день рождения Генриха — 31 марта 1519 года, он был моим одногодком — и решила самостоятельно составить его натальный гороскоп: хотела изучить его характер.

В тот день я тенью следовала за королем. В десять часов сопроводила его на мессу, в одиннадцать услужливо стояла подле него за завтраком, слушая, как епископ читает из Фомы Аквинского. Делала я это не из желания приблизиться к королю и примирить его с сыном, хотя это тоже было частью моего замысла. Но прежде всего я стремилась понять, как осуществляется правление, мне надо было разобраться, как силы, сформировавшие народы, разделили детей и их отцов.

Во время завтрака король заметил меня и пригласил днем покататься. К трем часам я явилась в конюшню и очень развеселилась, увидев, что герцогиня сидит на поспешно сделанном дамском седле. Другие дамы вынуждены были ехать прежним манером, с помощью грумов, а мы с Анной скакали рядом с королем и строили планы на будущую охоту. Не сказала бы, что Анна относилась ко мне с теплом, но держалась вполне пристойно. Таким образом, я вошла в близкий круг короля.

В тот вечер семья вновь встретилась за ужином. Тетя Маргарита бросила на меня многозначительный взгляд. Я села подле нее.

Генрих снова на несколько минут опоздал. На этот раз он был не так резко настроен. Он извинился перед отцом и присоединился к нам. Я почувствовала большое облегчение, когда он любезно улыбнулся на мое приветствие.

После ужина мы отправились во двор, который освещали факелы, стоящие на ступенях. Лестницы уводили в отдельные апартаменты. Вечер был холодный, ясный и тихий. Люди негромко желали друг другу спокойной ночи. Генрих тихо окликнул меня, и я обернулась. Видно было, что он набирается храбрости. Смотрел он не на меня, а на звездное небо.

— Прошу прощения, ваше высочество, за мою вчерашнюю вспышку, — сказала я.

— Вам не за что извиняться, Катрин, — возразил он. — Это мне следовало просить у вас прощения за свой эгоизм и недоброе поведение с тех пор, как вы приехали.

Его глаза были совсем черными. До той минуты мне казалось, что они темно-карие.

Искренность мужа меня взволновала. Я подыскивала нужный ответ. На лестнице раздался смех Мадлен; они вместе с сестрой шли в свои комнаты, их сопровождала маленькая кузина Жанна. Затем мы услышали, как Монморанси позвал короля.

Генрих быстро огляделся и спросил:

— Могу я сопровождать вас в ваши покои? Мне нужно побеседовать с вами наедине.

— Да, — сразу согласилась я. — Разумеется, ваше высочество.

Мы поднялись по лестнице. Оба неловко молчали. Генрих вошел только в аванзал и уселся возле камина. Я жестом выпроводила своих фрейлин.

Когда мы остались одни, Генрих откашлялся. Теперь он смотрел на огонь.

— Прошу прощения за то, что не сдержался. Мадам д'Этамп крутит моим отцом, как хочет, она обидела многих придворных. Вчера вечером я думал только о своих чувствах, а до ваших чувств мне не было дела.

— Я Катрин, — отозвалась я. — То есть уже не итальянка.

Он смутился, щеки его покраснели.

— Теперь я это вижу. Вижу и то, что мой отец дурно обращается с королевой Элеонорой, игнорирует ее, хотя она мечтает обратить на себя его внимание. Когда она появляется, он ведет себя так, словно ее нет. — Генрих покачал головой. — Не желаю быть таким жестоким, как он.

— Элеонора — иностранка и не блещет красотой, — заметила я, — а ваш отец — жертва политических обстоятельств. Он не хотел на ней жениться.

— Во всем виновата его собственная жадность! — горячо воскликнул Генрих. — Ему нужна итальянская собственность, у него что-то вроде наваждения. В погоне за ней он опустошил королевскую казну и едва не погиб в Павии. Как дурак поскакал впереди войска, в гущу сражения.

Мой муж отвернулся, стараясь скрыть свое негодование.

— Генрих, этот гнев когда-нибудь вас разрушит. — Я помолчала. — Только вчера я узнала о вашем заточении в Испании.

Он быстро взглянул на меня.

— А вам говорили, как отец предал нас, сдал императору? Как обрек своих сыновей на смерть, на гниение?

— Нет, — пробормотала я. — Мне этого не говорили.

Генрих посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки и снова уставился на огонь.

— Они совершили этот обмен на реке, — продолжил он. — Моя мать к тому времени уже скончалась, только мадам де Пуатье пришла проститься. Поцеловала меня в темя и заверила, что я скоро вернусь, а она будет считать дни. Меня с братом посадили в маленькую лодку. Испанцы ждали на другом берегу, но мы их не видели. Было раннее утро, стоял густой туман, однако я слышал, как плещет вода. Как только мы отплыли, я заметил отца. Он стоял на носу соседнего корабля, словно призрак в тумане, махал рукой и крестил нас. — Генрих тяжко и прерывисто вздохнул. — Поначалу испанцы обращались с нами по-доброму. Мы жили во дворце с сестрой императора, королевой Элеонорой. Потом неожиданно нас отправили в крепость, в отвратительную комнатушку с грязным полом. Окон не было. Если мы произносили хоть слово по-французски, нас били, мы обязаны были изъясняться только по-испански. Когда я достаточно изучил язык и смог спросить охранника, почему с нами так поступают, он ответил, что мой отец нарушил условия своего освобождения. Он обещал, что, когда его отпустят, он поедет в Бургундию — готовить ее для мирной сдачи императорскому войску. Вместо этого отец подготовил ее к войне. Он не собирался дарить Бургундию императору. При этом знал, что у испанцев его сыновья.