Джоржетт Хейер - Черная моль

— Прости, Майлз. После шести лет отчуждения не так-то просто довериться кому-то, — с этими словами Карстерс влез в сюртук и поправил галстук. — Если хочешь знать правду, так… Да, я уезжаю из-за Дианы.

— Ну, конечно! Ты в нее влюблен!

— Похоже, что так.

— Тогда какого дьявола не попросишь стать твоей женой?

— Почему не прошу? Но как и что я могу предложить ей? Обесчещенное имя? Ведь я люблю ее так сильно… — он с горечью рассмеялся. — И ты тоже хорош, задаешь такие дурацкие вопросы! Чудную партию я из себя представляю! Nom d’un nom[21]. За кого ты меня принимаешь?

О’Хара поднял глаза на его искаженное мукой лицо.

— За молодого идиота, строящего из себя рыцаря! — ответил он.

Снова короткий сердитый смешок.

— Хорош я буду, делая, к примеру, такое предложение: «Мадемуазель, прошу вашей руки. Вы видите перед собой дурака и неудачника. Я начал свою жизнь с мошенничества за картами, а затем…» О, мне кажется, я повторял эти слова сотни раз многим людям! И полностью готов к презрению, которым… — тут он умолк, вспомнив о своем недавнем разговоре с мистером Болей.

— Ерунда, Джек…

— Нет, не ерунда. У меня только одно достоинство… всего одно.

— Интересно, какое же?

Милорд громко рассмеялся.

— Я хорошо одеваюсь.

— И еще лучше фехтуешь, насколько я помню.

— К тому свои причины. Кстати, еще один недостаток. Какая женщина пойдет замуж за мастера фехтования? О, Бог ты мой, во что я превратил свою жизнь!.. — он пытался засмеяться, но не смог.

— А мне кажется, мисс Ди согласилась бы.

— Ее никогда не попросят, чтобы тем самым не унизить, — последовал гордый ответ.

— Но, Джек, дорогой, ты, видно, забыл, что являешься графом Уинчемом…

— Спасибо за напоминание! Нет, Майлз, графом-наследником станет сын Ричарда, а не мой…

О’Хара изо всей силы грохнул кулаком по столу.

— Черт бы побрал этого Ричарда с его сынком!

Милорд взял усыпанную драгоценными камнями булавку и, подойдя к зеркалу, начал прилаживать ее. Друг следил за ним мрачным взглядом.

— Снова залез в свою раковину? — проворчал он.

Карстерс, слегка склонив голову набок, любовался эффектом, который производила булавка. Потом подошел к другу.

— Майлз, дорогой, вся суть в том, что я по своей натуре неисправимый скептик. Сам привык стелить себе постель и, полагаю, сам же должен на ней и спать.

— И это ты говоришь мне, тому, кто всегда готов подсобить тебе постелить ту самую кровать?

Карстерс сел и начал натягивать сапог.

— Думается, придет день, и мы вцепимся друг другу в глотки, — радостным тоном предположил он. — Кстати, я говорил тебе, что не далее, как сегодня, уведомил мистера Болей о своем ремесле?

Майлз так изумился, что гнев моментально оставил его.

— Надеюсь, ты не сказал ему, что был разбойником? — воскликнул он.

— Именно это и сказал. Почему бы нет?

— Почему бы нет? Господь Спаситель! Ты что же, вознамерился выкладывать всякому встречному и поперечному, кто ты есть? Нет, ты точно сумасшедший, Богом клянусь!

Карстерс вздохнул.

— Боюсь, ты так ничего и не понял.

— Чего уж тут понимать! Еще один приступ дурацкого рыцарского благородства, разве нет?

— Рыц… О, нет… Просто не мог позволить ему думать обо мне, как о благородном джентльмене. И знаешь, в целом он воспринял это вполне нормально и был так невероятно вежлив…

— Вежлив! Могу представить! Старое чучело… И это после того, как ты спас его дочь! Так это он тебя вывел из равновесия?

Карстерс рассмеялся.

— И он, и я сам. Он… видишь ли, начал читать мне мораль… О! Впрочем, вполне добродушно… ну, о том, сколь ошибочен мой путь и… о, Боже, до чего же больно!

— А потому самое лучшее — отправиться прямо сейчас ко мне.

Милорд открыл рот, чтоб возразить, но встретившись с гневным взором Майлза, промолчал.

— Вы что-то хотели сказать? — ехидно спросил Майлз и в глазах его вспыхнул огонек.

— Нет, сэр, — робко ответил Джек.

— Так едем?

— Как желаете.

О’Хара радостно вскочил на ноги.

— Ну и молодец! Господи, а я-то уже было испугался… Да надевай же ты второй сапог, а я тем временем пойду погляжу, куда запропастился этот твой шельмец Джим! — и он поспешно вышел из комнаты на поиски Джима, который, предвидя результаты переговоров, уже запихивал баулы и саквояжи в карету.

Полчаса спустя, завершив adieux[22], милорд с Майлзом уже ехали по направлению к Турз-хаус в сопровождении кареты с Джимом и багажом.

Какое-то время они скакали молча, изредка обмениваясь лишь ничего не значащими ремарками о непогоде и славной форме, в которой пребывала любимица Карстерса Дженни. Мысли Джека, как хорошо понимал его друг, были целиком сосредоточены на том, что он оставил позади. Прощание с Дианой получилось более чем заурядным — по крайней мере, она ничем не дала понять, что Джек для нее нечто большее, чем просто знакомый. Ему она показалась слегка расстроенной и ушедшей в себя. Рука, которую он поцеловал, была безжизненной и холодной, улыбка — милой, но отрешенной. Он понимал, что удерживал ее руку в своей на секунду дольше, чем предписывают приличия, и опасался, что сжимал слишком сильно, когда поднес к губам. Интересно, заметила ли она?.. Одна надежда и утешение, что, когда он скроется из виду, ее маленькие пальчики все еще будут ощущать это пожатие. И если бы он видел, с какой страстью начала она целовать каждый свой пальчик потом, боясь пропустить место, к которому только что прикасались его губы, на сердце у Джека значительно полегчало бы.

Он не ошибся, она действительно замкнулась, целиком ушла в свою раковину, уязвленная тем, что называла слепым мужским упрямством. Ведь она открыла ему свое сердце, предложила ему себя со всей безыскусностью и откровенностью, забыв о хороших манерах и правилах приличия. Она отчаянно боролась за свое счастье, отбросив все предрассудки и мысли о девичьей скромности, а когда позднее осознала это и попыталась представить, что он теперь о ней думает, то моментально залилась краской и тут же осудила себя за пренебрежение приличиями. В ужасе от того, что он может теперь о ней подумать, подавленная внезапным приступом стыдливости, она держалась с Джеком еще холоднее, чем намеревалась. Но, несмотря на всю эту показную холодность, как же страстно надеялась она, что он почувствует ее любовь, — и это было единственное, чего ей хотелось. Воистину неисповедима природа женщины!..

Однако как мог понять ее противоречивые чувства Джек, ненаделенный женской чувствительностью и интуицией?.. Он знал лишь одно: что обидел ее, сделал больно, и что она, замкнувшись, уже вряд ли выглянет из этой своей раковины. Да и как он мог понять ее, если она порой сама себя не понимала…