Анна-Мария Зелинко - Дезире

— Я не думаю, что мы сможем долго удержаться в Египте. Англичане это понимают, поэтому они и не начинают против нас колониальной войны, — заявил Жан-Батист.

— Но Наполеон уже захватил Александрию и Каир и выиграл битву при пирамидах, — вмешался Жозеф.

— Для англичан это второстепенный вопрос. Египет, на первый взгляд, находится под турецким владычеством. Англичане смотрят на наши войска возле Нила, как на временную неприятность. И…

— Неприятель потерял двадцать тысяч убитыми в битве при пирамидах, — сказал Жюно. — А мы — только пятьдесят человек.

— Грандиозно! — прошептал Жозеф. Жан-Батист пожал плечами.

— Грандиозно? Победоносная французская армия под командованием генерала Бонапарта истребила с помощью современных крупнокалиберных пушек двадцать тысяч африканцев, полуголых, босых. Не могу удержаться и не сказать: это грандиозная победа пушек над копьями, луками и стрелами.

Люсьен открыл рот, чтобы возразить, но промолчал. Его голубые, широко раскрытые глаза потемнели.

— Истреблены с помощью пушек во имя Прав человека, — сказал Бернадотт грустно.

— Наполеон продолжит наступление и прогонит англичан со Средиземного моря, — упрямо продолжал Жозеф.

— Англичане не будут воевать с нами на суше. У них есть флот, и мы не знаем, чей флот сильнее. Они могут уничтожить флот, доставивший Бонапарта в Египет, — Жан-Батист обвел всех взглядом. — Да… неужели вы не понимаете этой игры? Французская армия может с часу на час быть отрезана от родины. И ваш брат со своими полками будет заперт в пустыне, как в мышеловке. Египетская кампания — это рискованная игра, и она слишком тяжела для нашей Республики.

Я знала, что сегодня же вечером Жозеф и Люсьен напишут Наполеону, что мой муж считает его… игроком. Но я не знала, и никто в Париже не знал, что шестнадцать дней тому назад англичане под командованием адмирала Нельсона напали на французский флот в заливе Абукир и почти полностью его уничтожили. И что генерал Бонапарт в отчаянии ищет возможности связаться с Францией, что он ходит взад и вперед перед своей палаткой и уже видит, как гибнет его армия от невыносимой жары в песчаной пустыне. Нет, никто не знал в день моей свадьбы, что Жан-Батист Бернадотт предсказал то, что уже произошло, но о чем никому не было известно.

Когда я, уже во второй раз за этот вечер, украдкой зевнула (это, вероятно, не подобало молодой жене, но я впервые выходила замуж и не знала, как поступить, если тебе так скучно, что зевота одолевает тебя), когда я зевнула во второй раз, Жан-Батист поднялся и сказал:

— Уже поздно, Дезире, я думаю нам пора домой.

Вот и прозвучало впервые это ласковое, сердечное приглашение… Мы должны вернуться домой!..

Юные девы, Каролин и Гортенс, зажали рты руками и засмеялись. Дядюшка Соми, когда я подошла к нему попрощаться, ласково и многозначительно потрепал меня по щеке, приговаривая:

— Не бойся, детка, генерал Бернадотт не съест тебя!

Мы ехали домой в открытой коляске этой душной ночью конца лета. Звезды и полная желтая луна были так близко, что можно было, казалось, их потрогать, и это очень сочеталось с тем, что наш дом был на улице Луны.

Когда мы вошли, то увидели, что столовая освещена. Большие свечи горели в тяжелых серебряных канделябрах, которые Жозефина подарила нам к свадьбе от себя и Наполеона. Белоснежная скатерть покрывала стол, на котором стояли шампанское и вазы с виноградом, персиками и пирожными. Шампанское было поставлено в ведерко со льдом. И ни души! В доме царила глубокая тишина.

— Это Мари приготовила для нас, — сказала я, улыбаясь.

Но Жан-Батист быстро сказал:

— Нет, это Фернан!

— Я же знаю, какие пирожные делает Мари, — сказала я, откусывая кусочек.

Жан-Батист задумчиво смотрел на шампанское.

— Если мы будем пить сегодня, то завтра утром у нас будет болеть голова.

Я открыла стеклянную дверь в сад. Пахло увядающими розами, листья каштана казались серебряным кружевом, Жан-Батист погасил свечи…

В нашей спальне было совсем темно, но я на цыпочках быстро подошла к окну и отдернула занавески. В комнату ворвался лунный свет.

Жан-Батист прошел в соседнюю маленькую комнатку. Я подумала, что он хочет дать мне время раздеться и лечь в кровать, и я была ему за это благодарна.

Быстро я сняла платье, подошла к нашей широченной двуспальной кровати, нашла ночную сорочку, положенную в ногах на шелковое покрывало, надела ее, быстро скользнула под одеяло… и пронзительно вскрикнула…

— Боже мой, что случилось, Дезире? — Жан-Батист подбежал к изголовью.

— Я не знаю, меня что-то ужасно укусило! — Я подвинулась. — Ай, ай, опять кусает!

Жан-Батист зажег свечу, я выскочила из кровати и откинула одеяло…

Розы… розы и розы, с их колючками…

— Какой идиот?.. — начал Жан-Батист, когда мы озадаченно смотрели на нашу кровать, устланную розами. Потом я стала вынимать цветы, в то время как Жан-Батист поднимал тяжелое стеганое одеяло. Я доставала из-под одеяла все новые и новые розы…

— Это конечно, Фернан, — шептала я. — Он хотел сделать нам сюрприз…

— Если ты так думаешь, то ты несправедлива к бедному малому, — сейчас же встал на защиту Жан-Батист. — Конечно, это придумала Мари… Розы… нет, подумать только! Устлать розами постель военного!..

Розы, которые мы вынули из-под одеяла, лежали теперь на ночном столике и пахли так сладко, что перехватывало дыхание. Я заметила, что Жан-Батист смотрит на меня, а я… в одной ночной сорочке. Я села на кровать и попросила:

— Укрой меня одеялом, мне холодно!

Он тотчас набросил на меня одеяло. Под одеялом было страшно жарко, но я укрылась до кончика носа, а глаза зажмурила так, что не видела, как Жан-Батист погасил свечу…

На другой день утром мы узнали, что Мари и Фернан, придя к согласию на этот раз, вдвоем придумали устлать наше свадебное ложе розами. Они при этом не подумали о шипах…

Жан-Батист взял двухмесячный отпуск, чтобы побыть со мною первое время после свадьбы. Но как только до Парижа дошли известия об уничтожении нашего флота в Абукирском заливе, он должен был почти каждый день являться в Люксембургский дворец, чтобы принимать участие в обсуждении текущих вопросов. Он снял по соседству с нашим домом конюшню и держал двух верховых лошадей, и наш медовый месяц вспоминается мне так. Я стою возле ограды нашего садика и вглядываюсь вдаль, в надежде увидеть подъезжающего Жана-Батиста. Когда я слышу приближающееся «ток-ток» его лошади, мое сердце начинает биться сильными ударами. Я говорю себе, что сейчас… сейчас я увижу его, что он мой муж, что я его жена, что мы теперь навсегда вместе, что исполнилось то, о чем я мечтала, но не признавалась даже себе…