Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
– А вы ведь подобрали ее возле Павловского института, – тоже припомнил Воробьев. И, как и Кошкин, пришел к выводу: – едва ли это совпадение.
* * *
Совпадение это или нет, но все было так или иначе связано с Павловским сиротским институтом – и оттого выжидать Кошкин больше не стал. На следующий день, еще до полудня, он прибыл в заведение снова – теперь уже не один, а с отрядом подчиненных и необходимыми для обоснования решительных действий бумагами.
Костенко, как самому смышленому, он доверил изучать бумаги в шкафах начальницы института Мейер – карточки подопечных девиц, бывших и настоящих. Сам же уединившись с Анной Генриховной в ее кабинете, был намерен в очередной раз ее допросить.
Для этого – предъявил платок с ее инициалами и потребовал разъяснить, чья это вещица.
Мейер такого вероломства – обыска в ее святая святых – не ожидала. Была взбешена, обескуражена и, как следствие, излишне откровенна:
– Да, это мои инициалы, однако я эту вещь в первый раз вижу! Мои платки – вот, поглядите!..
Не смущаясь, она вытянула из рукава жакета белоснежный платок и швырнула Кошкину. Встала, поискала в ящике стола и, вынув еще стопку из трех-четырех, швырнула тоже.
– Вот, любуйтесь, если вам угодно! Мои платки совершенно не похожи на тот, что предъявили вы. Ваш – одно бесстыжее кокетство и никакой пользы! Что это – батист, кружево? Приходилось вам когда-нибудь, простите мою бестактность, сопли ребенку утирать кружевным платком?!
– Нет… – вынужденно признал Кошкин.
– То-то! А мне приходилось! С тех пор никакого кружева! Я женщина скромная, и платки у меня самые простые. А этот еще и с инициалами – глупости какие!
Под таким напором Кошкин вынужден был чуть отступить:
– Я не настаиваю, Анна Генриховна, что это именно ваш платок. Однако на нем, как вы заметили, ваши инициалы. И есть некоторая доля вероятности, что кто-то из ваших подопечных захотел, чтобы подозрение пало на вас.
Мейер смотрела хмуро и свысока, но слушала. И, возможно, верила.
– Знаете, отчего он перепачкан землей? – Кошкин поддел кружевной клочок батиста карандашом. – Потому что одна из воспитанниц Павловского института завернула в него нечто важное для следствия и закопала в парке при институте. В ту самую ночь, когда убили доктора Калинина и Феодосию Тихомирову.
– Девочку убили? – дрогнувшим голосом переспросил Мейер. – Это известно точно?
– Яд, – не стал скрывать Кошкин. Заключение от Нассона, исключающее иные версии, уже несколько дней лежало у него на столе. – Выжимка из некого растения, покамест неустановленного. Его добавили в пирожное – то самое, о котором я спрашивал вас прежде.
От напряжения Мейер даже привстала с места. Но удержалась от слов, отвернулась и отошла к окну.
– Неужто в платок завернули пузырек с ядом? Так вы думаете? – все же она спросила взвинченным голосом.
– Возможно.
Мейер оказалась удивительно проницательна.
– И вы полагаете, что это сделала Сизова, которой, как вы видели, я отдала один из своих платков?
– Были такие мысли. Вы действительно отдавали ей платок – увы, не припомню, как он выглядел.
– В таком случае припомните, будьте так добры, и то, что я отдала Сизовой платок во время вашего допроса – который случился куда позже чудовищных событий той ночи. Прошло четыре часа или даже более!
– Это я тоже помню, – согласился Кошкин. – И все же мне бы хотелось поговорить с Агафьей еще раз.
– Это бессмысленно! Девочка не подарок, но то, что вы говорите, слишком ужасно… она не могла этого сделать! Никто из моих девочек не мог! В любом случае, вам придется подождать: у Сизовой сейчас урок, и отвлекать ее всякий раз, как вам заблагорассудится, я не стану!
К подобному заявлению Кошкин на сей раз был готов и сноровисто предъявил Мейер бумагу за подписью шефа столичной полиции. Разрешение на необходимые меры – а именно на обыск, допрос и даже препровождение виновного в полицейскую часть, если понадобится. Кошкин искренне надеялся, что до последнего не дойдет: как-никак речь шла о совсем юных девицах, по сути детях. Однако, порой и дети способны натворить бед…
Кто-то жестоко и хладнокровно отобрал жизнь у ни в чем не повинной Фенечки Тихомировой, такого же ребенка, который и влюбиться еще толком не успел… Кошкин не желал думать, что это сделала одна из ее ближайших подруг. Но был уверен, что кто-то из этих самых подруг знает, кто убийца. И покрывает его.
А потому отринул все сантименты и подозвал подручного, дабы тот поспешил и снял с занятий весь класс.
– Не надо! – остановила Мейер, смирившись. – Я приведу к вам Сизову.
– Не только ее, а всех трех – Сизову, Юшину и Старицкую, – вдогонку напутствовал Кошкин.
Мейер подчинилась.
У Кошкина на сей момент и правда не было уверенности, кто именно из трех виноват. К тому же в заведениях, подобных этому, слухи распространялись молниеносно, и Кошкину вовсе не хотелось, чтобы Агафью, окажись она вдруг безвинна, соседки начали бы подозревать Бог знает в чем да шептаться по углам. По сути, это вовсе бы означало ее социальную гибель – и ошибка эта была бы на совести Кошкина. Он полагал, что подозревать в «эдаком» сразу троих в девчачьем сообществе все же не посмеют.
Когда же Анна Генриховна вышла, Кошкин заглянул в соседнюю комнату, где Костенко перебирал документы. Спросил:
– Нашел что-то? Девицу звали Дуня. Авдотья или Евдокия, я полагаю.
– Евдокия, Степан Егорыч, – с готовностью подскочил Костенко и передал отложенные бумаги. – Евдокия Морозова, солдатская дочь. В ноябре того года померла. «В результате случайности» – так написано, без подробностей. Там и вскрытия посмертного не было.
– Кто констатировал смерть?
– Кузин, его подпись стоит. Он тогда только-только в должность вступил.
Кошкин и сам уже прочел весьма краткое заключение доктора – буквально в пять строк, без указания даже причины и обстоятельств. Будто внезапная смерть семнадцатилетней девицы это что-то совершенно обыденное.
– И много вовсе в этом институте смертей «в результате случайности» бывало? – хмуро уточнил Кошкин. – Перечень должен быть. Нашли?
– Много-не много… за два последних года пять случаев пока что отыскали, включая Морозову. Двое еще при первом докторе, при Калинине. Потом Морозова. При Кузине одна после долгой болезни скончалась, а вторая тоже… сердце. Поди теперь проверь, сердце там было или яд какой, – заметил Костенко ворчливо.
– А при Калинине две девушки отчего погибли? Написано?
– Написано, что от
