Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
Вот и сейчас Кирилл Андреевич подозревал, что взрыва не миновать. Пусть не в прямом смысле – но возгорание будет знатным…
Ящик письменного стола тоже был открыт. Тот самый ящик, куда днем Воробьев положил флакон, доверенный ему Кошкиным. И сколько ни искал в нем Воробьев, сколько ни перебирал бумаги, ни выдвигал прочие ящики да ни лазил по полу – флакона так и не нашел.
Обшарил собственные карманы, заглянул и под стул, и под диван – пусто!
Неужто и впрямь Габи взяла?!
Уже в панике Кирилл Андреевич бросился вон – в коридор с жилыми комнатами, где, в самом конце, была дверь в ее спальню. Когда Кирилл Андреевич распахнул ее – будучи излишне взволнованным, безо всякого стука – то у него тотчас отлегло от сердца.
Возможно, взрыва и не будет.
Габи, как ни в чем не бывало, сидела на своей кровати и задумчиво разглядывала треклятый флакон.
– Слава Богу… – в порыве Воробьев даже возблагодарил того, в которого не верил в обычные дни, – не следовало вам этого брать, Габи! Это очень важная улика, отдайте, пожалуйста!
Поняла его Габи или нет, но она ахнула и попыталась прикрыться ладошками. Совершенно не зря, к слову. На дворе был разгар дня, а она сидела на разобранной постели почему-то в одних коротеньких чулках, панталонах и туго зашнурованном корсете. Воробьев хотел бы на сей факт не обращать внимания, да только Габи – весьма демонстративно – вдруг убрала флакон в оборки своего корсета.
Воробьев сперва онемел от сего действа. А после искренне разозлился.
– Да что вы делаете?! Отдайте немедленно!
Не желая отбирать силой, но и не зная, что еще предпринять в ответ на такое нахальство, он лишь небольшой шаг сделал вглубь комнаты – а девушка тотчас принялась кричать громко и пронзительно, так, что у Воробьева мигом заложило уши. И уж вовсе он не знал, как быть, когда она вдруг бросилась к нему, схватила за грудки и с немалой, надо сказать, силой, толкнула на свою кровать.
Габи кричала, брыкалась, даже пыталась оцарапать – и не отпускала его с кровати. А хуже всего, что Воробьев теперь слышал голос Серафимы Никитичны и чувствовал шлепки полотенцем – от нее же.
– Да ты что, паршивец, делаешь! Развратничать в доме у Степан Егорыча удумал! – кричала она.
Растерянный, униженный, немного побитый – Кирилл Андреевич теперь наблюдал, как Габи, наконец, слезла и с кровати, и с него – и спряталась за спиной Серафимы Никитичны. Заплаканная, растрепанная, с полными ужаса глазами, все еще полуголая – она снова лепетала что-то на своем языке и просила защиты у домашней хозяйки.
А на пороге спальни уже вытягивал шею и любопытничал профессор сравнительного языковедения…
Минутой позже, покуда Серафима Никитична еще выговаривала ему невероятно обидные вещи да помогла Габи одеться – показались и Кошкин с графом Шуваловым.
– Я… я пальцем ее не тронул! Я лишь вошел… хотел пригласить на ужин. Она ведь флакон забрала!
Воробьев оправдывался уже в который раз за вечер – но теперь был хотя бы шанс, что ему поверят. В конце концов, Степан Егорович не зря не доверял этой негоднице!
А услышав последнюю фразу – о флаконе – Кошкин и впрямь изменился в лице. Обернулся туда, где еще миг назад стояла Габи. Только ее и след простыл.
В передней громко и отчетливо хлопнула входная дверь.
Кошкин очнулся первым. Сходу бросился наружу, по лестнице, в вестибюль их парадной – и во двор. Воробьев, едва придя в себя – за ним.
Однако… Габи будто испарилась. Кошкин лишь сумел разузнать у прохожих, что девушка, полуодетая и выбежавшая из их дверей только что, выскочила со двора на улицу, села в экипаж, давно уж стоявший на той стороне – и умчалась.
Вернулись ни с чем…
– У меня очень хорошие новости, Кирилл Андреевич! – вышел к ним навстречу профессор Дубровин, отчего-то весьма довольный. – Я уверен практически полностью, что девица ваша говорила на западно-задунайском диалекте венгерского языка! И весьма лихо говорила: полагаю это ее родной язык!
– Благодарю… – кивнул Воробьев.
Обернулся к Кошкину и хотел было объявить, что позвать профессора было отличной идеей – только Кошкин глядел на него так, что слова застряли в горле.
Кошкин
Глава 15. Следы и последствия
Очередная взбучка от графа Шувалова и новые обвинения в распущенности – это то, что меньше всего сейчас требовалось Кошкину. Его сиятельство снова был немногословен и устраивал выволочку за закрытыми дверьми – и все же у Кошкина было ощущение, что его прилюдно отхлестали по щекам. Ткнули носом, как нашкодившего щенка. Шувалов умел это делать: парой коротких, но емких фраз бить в самую суть и по самому больному. И возразить-то ему было нечего!
Когда Шувалов ушел, в апартаментах на Фурштатской окончательно стихло.
Кошкин, вымотанный, отправился было в собственный кабинет, где имелась полка со спиртными напитками – как раз для таких случаев. И уже озирался в поисках стакана, когда на пороге бесшумно возник Воробьев.
– Я бы на вашем месте воздержался… – заметил тот чуть слышно. – Лучше пойдемте со мной: я кое-что покажу…
Кошкин в ответ едва не приложил его крепким словцом. Но смолчал. Отыскал все же стакан, наполнил его на два пальца и одним глотком опустошил. Лишь потом почти уже спокойно заметил:
– Это вам следовало воздержаться, и чуть раньше!
Воробьев вспыхнул:
– Я к ней пальцем не прикоснулся! Ничего не было! Я… я даже не смотрел на нее!
В который раз уже он принялся запальчиво пересказывать, как оставил флакон в ящике стола, как разгуливал по Садовой и делал покупки, как вернулся – и своими глазами увидел, что эта стерва прячет флакон в декольте. И, судя по тому, как отчаянно краснел в некоторых местах рассказа – рассмотрел он достаточно.
– Было что-то или не было – только трое человек, не считая меня, Воробьев, видели вас в ее постели! – жестко припечатал Кошкин. – Не важно, что было на самом деле: важно, как далеко эта сплетня разойдется. Нарочно вы, что ли, время подгадали, чтобы народу побольше собралось?! Право, подумали бы хоть о вашей невесте! Каково ей будет, если узнает?! Слава
