Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
– Кузин спас… – сам прочел Кошкин в документах.
И помнил, что именно так рассказывала Люба Старицкая совсем недавно. По ее словам, вскорости после этого спасения Калинин и был уволен.
Только увязать все события в единую систему у Кошкина все равно не выходило. Неужто девиц намеренно травят? Кто – Кузин? Калинин? С Калинина теперь уж не спросишь, но Кузин, хоть и был дважды на волосок от смерти, все-таки выжил и теперь уж, как слышал Кошкин, медленно шел на поправку. Похоже, настало время и его допросить, не боясь при этом свести в могилу…
Но это после.
– Костенко, – окликнул Кошкин. Посомневался, но решил, что парень все-таки достаточно смышлен – важные новости сумел добыть, как-никак. Кошкин уверенно отдал ему платок, найденный в парке, и велел: – оставь покамест бумаги и отправляйся дортуар – в тот, где случился приступ у Тихомировой. Барышни сейчас на уроках, не помешает никто. Найди либо такой же платок, либо кружево, которым он обшит. Хоть вверх дном все переверни – но найди!
– Так… там всего трое девиц жило. И ни у одной буквы к имени не подходят, Степан Егорыч…
– К их именам не подходят, – согласился Кошкин, – однако некоторые особенно ушлые девицы любят одаривать начальниц да учительниц, чтобы пробиться в любимицы.
– А-а-а… – понятливо протянул Костенко, – это вы умно придумали, Степан Егорыч, это вы голова! Не то что я, дурак, не догадался…
И побежал исполнять.
Глава 16. «Павлуши»
Люба Старицкая смотрела в пол, нет-нет да поднимая короткие робкие взгляды на Кошкина. В отличие от Агафьи Сизовой, которая разглядывала его прямо и не таясь, почти с детской живой непосредственностью. Лишь Нина Юшина Кошкина полностью игнорировала, хмуро наблюдая за погодой за окном. Барышни явились на зов начальницы института и послушно выстроились в ряд напротив стола Мейер. Хрупкие, совсем юные, изнеженные – три ангела, ни дать ни взять. Немыслимым казалось подозревать одну из них в убийстве.
Кроме, разве что, Юшиной. Столько протеста было в ее направленном в пространство взгляде, столько холодной готовности к борьбе, что Кошкин невольно начал представлять ее, угощающую подругу пирожным с ядом… Но тотчас одернул себя, напоминая, что это лишь невинный ребенок, и если и сделала она нечто подобное, то не иначе как под влиянием взрослых.
– Вы присаживайтесь, девушки… – спохватился он.
– Постоят! – перебила его Мейер.
Она и сама поднялась из-за стола, обогнула его и медленно прошлась перед воспитанницами, цепко вглядываясь в лицо каждой. Как прапорщик на плацу, ей-богу. Убийство генеральской дочери – это происшествие куда более резонансное, чем убийство доктора – и все это случилось в подвластном ей заведении. Конечно, Мейер была зла и полна решимости разобраться во всем сейчас же. Взглянув на ее лицо, Кошкин даже подумал, что у нее это даже может получиться: как-никак начальница института знала подход к своим подопечным лучше него. Потому Кошкин пожал плечами, отошел к стене и решил ей не мешать.
– Вы должны признаться, барышни. Сейчас же во всем признаться, если не хотите последствий! – Голоса Мейер не повышала, но даже Кошкин невольно повел плечами, припоминая интонации графа Шувалова. – Одной из вас принесли пирожное накануне известных событий! В этом пирожном был яд, убивший вашу подругу, Феодосию Тихомирову! Мне нужно знать, кто из вас получил это пирожное!
– Фенечку отравили?! – ахнула Люба Старицкая и очень правдоподобно начала заваливаться в обморок – но не на пол, а на плечо стоявшей рядом Агафьи.
Потерять сознание ей не позволил окрик Мейер:
– Не паясничайте, Старицкая, встаньте ровно! Сизова, и вы тоже! Юшина, немедленно прекратите грызть ногти – это отвратительно!
Изображала Люба обморок или нет, но она и правда была сейчас бледнее полотна, а из глаз градом катились слезы. Впрочем, с нежных ее губ срывались явно заученные фразы:
– Я не видела никакого пирожного, Анна Генриховна… клянусь памятью отца и матери, что не видела… Я и вовсе не люблю сладкое: даже когда на праздник пироги полагаются, то, по обыкновению, отдаю их младшим девочкам… Да и некому мне приносить гостиницы – я ведь сирота, одна-одинешенька в целом мире, вы же знаете, Анна Генриховна…
Артистические ее таланты напомнили сейчас Кошкину повадки другой девицы, тоже причастной к истории с флаконом. А оттого ничего, кроме резкого отторжения не вызвали.
– Пирожное не обязательно принес родственник, – холодно прокомментировал Кошкин.
– Я не понимаю, о чем вы говорите! Памятью отца и матери клянусь… – со всей искренностью изумилась в ответ Люба.
– Хорошо, будет-будет вам, Люба! – остановила поток ее клятв Мейер, кажется, поверив. И направила свой колючий взгляд теперь на Агафью. – Ну а вы, Сизова?
– А что сразу Сизова?! – возмутилась та. – Ну да, люблю я сласти – а кто не любит? И порцией своей делиться не стану! Еще чего! Только мне, Анна Генриховна, пирожных-то никто не носит! Пироги домашние теть-Маруся носит да печенье самое дешевое. А чтоб пирожное, да еще и с розовым кремом – баловство это!..
– Отчего вы вдруг заговорили о розовом креме? – снова напомнил о себе Кошкин. – Ведь Анна Генриховна не сказала, о каким именно пирожном идет речь.
Агафья, пойманная врасплох, в растерянности открыла рот – но оправдываться также складно и ловко, как ее подруга явно не умела.
– Да я… я просто… – блеяла она, жалко оглядываясь. Покуда ни махнула рукой, да и выдала все как есть: – Видела я это пирожное! Тем самым вечером и видела! – покосилась на подругу – на вторую свою подругу – и однозначно заявила: – у Нинки!
– Врешь! – зашипела та, разом побледнев.
– Вот вам крест, господин следователь, что не вру! – Агафья размашисто перекрестилась. – Нинка под вечер у ворот стояла и держала в руках коробку кондитерскую. А я мимо иду себе, прогуливаюсь. В коробку-то глядь – а там пирожное! С кремом с розовым! Она на меня еще зыркнула так нехорошо – Нинка. Я сразу подумала, что дело
