Барбара Картленд - Отзывчивое сердце

– Вернусь домой, мама просто меня не узнает, – сказала она своему отражению, а затем села к бюро писать письмо.

Она намеренно старалась не вдаваться в подробности, да бы позднее, когда обман откроется, ее не обвиняли в том, что она лгала сверх всякой меры.

Письмо давалось с трудом, но Клеоне все-таки удалось с ним справиться. Она описала дорогу до Лондона, лошадей, лавки, герцогиню – словом, все, что касалось общих мест и не позволяло догадаться, что Леони с ней нет. Однако девушка понимала, что ее отцу все равно будет трудно простить ее.

На какое-то мгновение она пала духом. Не в ее натуре было скрытничать или обманывать тех, кого она любила. Но тут же с оптимизмом молодости Клеона улыбнулась. Что бы ни случилось в будущем, сейчас ее ждали неведомые приключения, и она не собиралась упускать ни одного из них.

Она посыпала письмо песком, чтобы высохли чернила, положила его на бюро и подошла к окну. Там, снаружи, находился Лондон, волнующий, волшебный город, о котором Клеоне предстояло узнать многое, прежде чем она вернется в далекий и пустынный Йоркшир.

Ей были видны цветущие кусты и аккуратные цветочные клумбы. Внезапно прямо под ее окном кто-то вышел из дома и направился к элегантному фаэтону, заворачивающему к особняку.

Это был герцог в цилиндре, слегка сдвинутом набок. По тому, как он вскочил в фаэтон и взял вожжи у грума, она поняла, что ему не терпится поскорее уехать. Рядом с ним уселся какой-то человек, одетый не менее элегантно. Клеоне показалось, что она узнала Фредди Фаррингдона, представившегося ей накануне ночью, но полной уверенности не было.

Грум сел позади. Герцог легонько стегнул лошадей, и они рванули с места. В лучах вечернего солнца поблескивали уздечки; хвосты и гривы колыхались в такт движению.

Внезапно Клеоне страстно захотелось оказаться в фаэтоне рядом с герцогом, наблюдать, как он управляется с вожжами, слушать стук копыт и ощущать скорость движения – так быстро ездить ей еще не приходилось.

Она открыла окно и высунулась наружу. Фаэтон завернул за угол и удалялся по Беркли-стрит. Никогда прежде ей не доводилось видеть столь элегантного и модного экипажа. Никогда не видела она таких великолепных лошадей и такого ловкого возницу. В самом герцоге, в коляске, да и во всем прочем было нечто надежное и внушающее доверие. Но вот экипаж скрылся из виду.

В этот миг Клеона едва удержалась от слез. Почему-то она вдруг почувствовала себя одинокой и покинутой.

Глава 5

Синьорина Дория ди Форно подбежала к открывшейся двери и картинным жестом протянула навстречу герцогу руки.

– Ваша светлость! Я так долго жду! – произнес грудной голос с ласкающей интонацией. Черные глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрели на герцога почти с обожанием.

– Граф передал твое приглашение, – сказал он. – Не ожидал, что ты так скоро вернешься в Лондон.

– Cielo![34] Там был ужас! – с содроганием вскричала она. – Так скучно! Так тоскливо! Так пусто! Доктора говорят мне отдыхать, а не умирать со скуки.

– Все равно, выглядишь ты лучше, – заметил герцог. – Ну что, собираешься петь сегодня или подождешь до следующей недели?

Синьорина пожала красивыми плечами.

– Я думаю, – кокетливо сказала она, – больше не пою в Воксхолле никогда.

– Больше не будешь петь! – воскликнул герцог. – Но что случилось? Неужели этот негодяй Габор расторг контракт или мало платит?

– Нет, нет, он платить щедро. Каждый раз, когда я говорю с ним, он даст больше. Он знает, что я привлекаю публику. Публика любит меня, хочет слушать мой голос. Это другое.

– Тогда что же? – задал вопрос герцог.

Синьорина отошла от него и, встав у окна-фонаря, стала глядеть на улицу. На светлом фоне отчетливо вырисовывался ее силуэт, так что можно было любоваться скульптурной красотой шеи и плеч, тонкой талией и вздымающейся над ней хорошо развитой грудью, столь характерной для оперных певиц.

– Так что же случилось? – повторил герцог, поскольку итальянка молчала.

– Я думаю, я устала от Лондона, – тихо произнесла она. – Что здесь для меня хорошо? Только работа и деньги! Нет любви, нет… как это у вас говорят… восхищения мне – женщине.

– Ты же знаешь, что это не так, – отозвался герцог.

– Нет, так! – с внезапным гневом бросила она. – Ты приходишь, ты делаешь любовь, я – твоя любовница! Но ты был такой самый и с другими женщинами! Ты говоришь о свадьбе – говоришь, и что дальше? Ничего! Совсем ничего!

Голос синьорины поднялся в неожиданном крещендо. Герцог прошел в глубь гостиной и налил себе бренди. Бутылка стояла на подносе рядом с двумя бокалами.

– Мы уже говорили об этом, – несколько холодновато произнес он.

– Si, si, я знаю, – ответила Дория ди Форно. – Мы говорим и говорим. Ты делаешь мне любовь и уезжаешь домой, а я остаюсь одна. Одна в этой холодной неприветливой стране, где все чужие. Они хлопают, когда я пою, но для них я лишь развлекательница – и больше ничего!

Герцог сделал глоток и поперхнулся.

– Что это за гадость?

– Гадость? – воскликнула синьорина. – Тебе не нравится этот бренди? Этот лучший, что я могу позволить. Если ты, мой прекрасный герцог, хочешь другое вино, ты должен дать для него деньги.

– По-моему, я оплатил не одну, а множество бутылок, – негромко заметил герцог.

– Они кончились! Все кончилось! В подвале пусто! В кладовой ничего нет! Скоро платить за дом, а что ты? Разговариваешь и уезжаешь!

Герцог поставил бокал с бренди, подошел к маленькой разгневанной женщине и пальцем приподнял ее подбородок.

– Мне нравится, когда ты злишься, – сказал он. – Ты шипишь, как рассерженный котенок. Давай не будем ссориться Дория. Сегодня у меня хорошее настроение. – Он хотел поцеловать ее в губы, но итальянка увернулась.

– Хорошее настроение? – переспросила она. – Ты выиграл деньги?

Герцог покачал головой.

– Нет. Мне опять не повезло. Но удача вернется ко мне, так что не волнуйся понапрасну, Дория. Она вернется, и тогда ты получишь изумрудное ожерелье, которое тебе приглянулось. Я велю отложить его, чтобы не купил никто другой.

– Ты думаешь, они хранят его двадцать, тридцать, сорок лет? – гневно спросила Дория. – Эти проклятые карты!

– Не говори так, – запротестовал герцог. – Вчера вечером твой приятель граф сорвал крупный куш. Он сказал, что утром пришлет тебе цветы.

Синьорина скорчила гримаску.

– Maledizone![35] – воскликнула она. – Цветы! Какой толк в цветах, когда ты хочешь есть!

– Могу также сказать, что он выиграл двести фунтов.

– Двести фунтов! Ну и что? Он мне их не дать. Это ты должен стараться, чтобы – как ты говоришь? – сорвать куш.