Колин Фолкнер - Любовь незнакомца

— В то время как Кромвель обирал до нитки наших соотечественников, моя семья — отец и его брат — процветала. Они скупали за четверть цены земли, грабили королевскую казну, давали и брали взятки. — Кинкейд яростно сжал кулаки. — Мне ненавистно даже воспоминание об этом! Много лет назад я убежал из отцовского дома, стал вором и грабителем… Но мы оба с отцом воры, только каждый по-своему!

Кинкейд порывисто подошел к зарешеченному окну и устремил взгляд вдаль.

Мэг терпеливо ждала, когда он продолжит свой невеселый рассказ, и ощущала острую жалость к этому мужественному, сильному человеку. Она понимала, что о многом он умалчивает, но новые вопросы могли бы еще больше ранить его душу.

Она тоже подошла к окну и дотронулась до его плеча.

— Кинкейд! — тихо позвала она, но он не ответил.

В камере повисла напряженная долгая тишина. Наконец Кинкейд обернулся и пристально посмотрел на Мэг.

— Знаешь, если мы решились бежать, то тебе следует заранее хорошо ознакомиться с расположением коридоров и проходов тюрьмы. От этого во многом зависит благополучный исход нашего опасного побега.

Он отошел от окна и подсел к столу, на котором лежали гусиное перо, бутылочка чернил и лист бумаги.

— Я начерчу тебе общий план, расскажу о наших действиях, а завтра, когда придет Монти, мы уточним остальные детали.

Кинкейд чертил гусиным пером по бумаге, разрабатывая план побега, а Мэг вспоминала его слова об отце, воровстве и предательстве. Человек, с которым она вот уже месяц делит тюремную камеру, совершено не похож на обычного грабителя. Весь его облик свидетельствовал о благородстве души, хорошем воспитании и добром сердце.

Мэг на секунду зажмурилась. «А если я ошибаюсь, выдавая желаемое за действительное? Может быть, он просто разбойник, притворившийся благородным джентльменом?» Но она настолько привязалась к нему, что его темное прошлое и сомнительное настоящее ни в коей мере не волновали ее.

Мэг понимала, что после побега из Ньюгейта ей следует расстаться с Кинкейдом навсегда. Иначе она влюбится в него без памяти, и тогда ее надеждам на спокойную, безмятежную жизнь подальше от чужих глаз не суждено сбыться.

Граф Ратледж крепко держался рукой за кожаный ремень, прикрепленный к боковой стенке кареты, но, когда колеса попадали в выбоины старой щербатой мостовой, его крепко потряхивало.

Сегодняшний вечер в Лондоне выдался промозглым и туманным. С темного нависшего неба сыпались снежные хлопья вперемешку с дождем, и мостовую Холборн-стрит покрывала мокрая, липкая грязь.

Граф поплотнее запахнул полы длинного плаща и, повернувшись к своему секретарю, нетерпеливо спросил:

— Ну что там? Долго еще ехать?

Его личный секретарь Хиггинс, зажатый между стенкой кареты и дорожными сумками хозяина, услужливо закивал.

— Нет, милорд, мы уже почти приехали.

Граф Ратледж отвернулся. Его личный секретарь — коротышка, почти карлик, с крючковатым носом и безжизненными светло-серыми глазами, порочный и жестокий. Но этот карлик Хиггинс был беззаветно предан своему грозному хозяину и ради него совершал любые изощренные подлости и гнусные поступки. Он лгал, плел всевозможные интриги, подслушивал и доносил. Ради хозяина Хиггинс убил бы любого, не моргнув глазом. В общем, граф высоко ценил своего личного секретаря, хорошо платил ему и не обращал внимания ни на его отталкивающую внешность, ни на моральное уродство.

Граф Ратледж раздвинул парчовые занавески и вгляделся в темную улицу, по которой, скрипя колесами, катилась карета. Он едва различал силуэты домов, редких прохожих, грязные скользкие булыжники мостовой.

Наступила полночь, и граф подумал, что в столь поздний час главный надзиратель Ньюгейта, конечно, не ожидает посетителей, но как только личный секретарь Хиггинс доложит о визите столь высокого гостя, тюремщик услужливо поспешит ему навстречу.

Граф являлся важной персоной, и не было в Лондоне человека, который бы не оказывал ему уважения и почтения. Многие боялись его, презирали и ненавидели, но он располагал влиятельными связями, был в почете у самого короля, как несколько лет назад и у Кромвеля, и эти обстоятельства вынуждали людей относиться к нему с подобострастием.

Граф поежился. В карете было холодно, сыро и стоял сильный чесночный запах. Его личный секретарь Хиггинс постоянно носил на шее ленточку с зубчиками чеснока, считая, что тот прекрасно предохраняет от всяческих болезней и ударов судьбы.

Внезапно карета сильно накренилась, лампа, замигав, погасла, из нее закапало масло. И без того бледное лицо Хиггинса стало совершенно белым.

Граф Ратледж взглянул на своего секретаря и усмехнулся. Ему всегда нравилось наблюдать, как люди пугаются неожиданности, и какая беспомощность и растерянность появляется на их лицах. Он снова посмотрел в темное окно и изрек:

— Успокойся, Хиггинс! После того, как мы отыщем в Ньюгейте мою так называемую родственницу, мы остановимся на ночлег в моем лондонском доме. Представь теплую, мягкую постель в уютной комнате, и у тебя сразу же поднимется настроение!

Личный секретарь только подобострастно кивнул. Граф Ратледж отвернулся и в нетерпении ждал, когда же наконец карета прибудет в Ньюгейт и он сможет все выяснить о Маргарет.

Викарий Ратледжа уверял графа, что видел в тюрьме его невестку, леди Суррей, когда по долгу службы навещал там одного заключенного. Он был хорошо знаком с Маргарет и не перепутал бы ее ни с кем. Но в его обстоятельном рассказе одно вызывало у графа Ратледжа сомнение.

В зале свиданий тюрьмы заключенные и их посетители рассаживались на деревянных скамьях в строго определенном порядке: по одну сторону стены — заключенные, а по другую — их родственники и друзья. Старый викарий уверял графа, что видел Маргарет на стороне преступников!

Как объяснить этот факт? За какое же преступление его дражайшая родственница, эта тихоня Маргарет, угодила в тюрьму? Что еще она могла совершить? Нет, викарий не мог перепутать ее с кем-либо другим! И граф, решив лично убедиться в том, что в Ньюгейте сидит убийца его брата, прибыл в Лондон. Разумеется, его ждали здесь и другие дела, поэтому, если слова старого викария не подтвердятся, он все равно не потратит время впустую.

Колеса кареты заскрипели, она резко дернулась и остановилась. Граф услышал, как его кучер громко переговаривается со стражей, затем со скрежетом отворились массивные металлические ворота, и карета въехала в длинный темный тюремный двор. Граф Ратледж выглянул наружу.

Хиггинс, накинув на голову капюшон плаща, направился в глубину двора. Когда через несколько минут он вернулся и взобрался в карету, граф прочел на его лице беспокойство и раздражение.