Лаура Кинсейл - Цветы из бури

Громко ступая, Кристиан спустился по ступенькам и встал перед ними, чуть раскачиваясь.

— Джентльмены, — произнес он, обойдясь без приветствия, — объяснитесь.

Они оба вскочили, бормоча пожелания доброго утра. Религиозный мистер Хоар устремился вперед, словно желая пожать руку.

Кристиан не шевелился. Мужчина остановился.

— Я… жду, — произнес Кристиан, — объяснитесь.

— Если вы имеете в виду задержку в…

— Задержку! — оборвал Кристиан объяснения банкира. Он не позволял направить беседу в спокойное русло.

— Я… мои чувства… так насильственно, — он отодвинулся от лестницы, — мне тяжело… говорить, сэр!

Жерво не хотел разыгрывать крайнее бешенство, дабы не посеять сомнения в своей вменяемости. Поэтому он остановился около письменного стола и сел. Это, по крайней мере, дало ему время приготовиться — другой план был уже отражен на чистом листе бумаги, но удачно расположенная стопка книг скрывала его от их взглядов. Он взял ручку и написал через весь лист: «Бог знает, как выполнить это».

Жерво встал и вынул листок:

— Попробуйте снова.

Сначала банкиры выглядели так, словно чувствовали себя крайне дискомфортно. Старший из Хоаров шагнул вперед, чтобы принять план, но его партнер произнес:

— Боюсь, все-таки ничего не получится.

— Почему?

— Мы приняли новые правила.

Кристиан вскочил из-за стола:

— Мои деньги… — произнес он возбужденно. — Вы… потеряли их?

— Конечно, нет! — возразил старший.

— Будьте совершенно спокойны, ваша светлость, — участливо сказал младший Хоар. — Ваша семья всегда доверяла нам в прошлом…

Он почувствовал себя плавающим в воде и постарался подгрести к берегу.

— …И мы постараемся уместно и целесообразно размещать ваши средства в настоящем и будущем.

— Ах, — улыбнулся Кристиан. Он сел на стул и развернул экземпляр «Тайме» «Банковское ограбление. Хоары украли… депозит». Он одобрительно покачал головой: — Умный заголовок.

Они стояли, как люди, знающие себе цену. Кристиан предложил им бумагу и торжествующе улыбнулся.

Старший Хоар взял план и положил его в карман.

— Конечно, это было бы необходимо, — сказал он примирительным тоном, который уже использовал его двоюродный брат. — Мы поняли, что ваша светлость не совсем хорошо себя чувствовали, и предложения, исходившие от вас, не могли считаться полностью законными. Мы бы очень хотели действовать крайне осмотрительно и благоразумно.

Его младший родственник позавидовал такой дипломатичности.

— Во всяком случае, — произнес Кристиан. — Деньги… где?

— Я засветло пришлю курьера, — сказал старший.

Кристиан позвонил, вызывая Кальвина.

Они молча стояли, ожидая прихода дворецкого, а затем вышли с пожеланиями Жерво дальнейшего здоровья, на которые он не счел нужным ответить.

Когда банкиры ушли, Кристиан тяжело опустился на стул. Его руки чуть подрагивали. Победа.

Его собственная победа.

Он хотел смеяться и плакать одновременно.

Он хотел, чтобы Мэдди была рядом с ним.

Крики лодочников были единственными звуками, раздававшимися над рекой, серебряная поверхность которой была покрыта густым туманом. Мэдди стояла на берегу. Лакей с площади герцога стоял на противоположной стороне улицы в пределах видимости.

Начало смеркаться. Мэдди знала, что вскоре ей придется что-то делать. Она не может оставаться здесь навсегда.

Лодочник подогнал свою плоскодонку и вытащил из нее корзину. Она посмотрела на него и сделала несколько шагов. Он двинулся ей навстречу.

— Живые угри, мадам? — спросил он заботливо. Мэдди покачала головой.

Он прошел мимо, и Мэдди еще долго слышала его голос, разносившийся вдоль по улице:

— Живые угри! Живые!

Медленно приближались ритмичные удары лошадиных копыт. Мэдди повернулась, чтобы увидеть, как кучер справляется с экипажем. Лодочник поднял корзину к колеснице.

На ее двери был изображен яркий, хорошо известный герб. Она видела, как к этой двери из тумана скользнул лакей, все это время следовавший за ней тенью.

Дверь открылась. Жерво ступил на землю. Он стоял, глядя в сторону Мэдди.

— Пять с половиной, ваше сиятельство, — сказал лодочник, пытаясь открыть корзину. — Живые. Посмотрите.

Жерво посмотрел на него, затем на лакея и, отвернувшись, направился к Мэдди.

Он остановился перед ней.

— Хватит, — сказал он тихо. — Пойдем… домой.

«Домой», — подумала Мэдди.

Жерво посмотрел в сторону реки, потом махнул рукой, отпуская экипаж.

— Погуляем, — он предложил ей свою руку.

Мэдди молча повернулась, оставляя свои пальцы в его ладони. Ему было тепло под ее холодными руками. Он прикрыл ее пальцы своей перчаткой.

Они шли молча, пока Мэдди не перестала слышать удары лошадиных копыт и скрип колес удаляющегося экипажа.

— Ты должен жениться на ней? — спросила она.

Чуть дрогнувший мускул его руки был единственным отражением того, что в нем что-то изменилось.

— Нет.

— Но она сказала, что она должна была быть на моем месте.

Кристиан не ответил.

— Около своей кровати ты держишь ее локон.

Тяжелым взглядом он молча уставился в сторону.

— Разве ты не любишь ее? — наконец спросила она. Жерво остановился, взяв ее руки в свои.

— Нет, Мэдди, нет.

Она повернулась лицом к реке.

— Если это правда, но ты ее оставил — ты безнравственный человек.

— Да, — согласился он, но в его голосе она не смогла уловить никаких эмоций.

Мэдди смотрела на белую кошку, которая мягко двигалась вдоль борта лодки.

— Идем, — сказал он. — Темно.

Мэдди не двигалась. Кошка быстро прыгнула в лодку и клубком свернулась на дне.

— Твое поведение кажется странным, — печально произнесла она. — В действительности я не знаю и не понимаю тебя.

Жерво ответил в тишине:

— Мне очень… стыдно, Мэдди. Я очень… сожалею в душе. Это все, что я могу сказать. Вернись. Попробуй изменить все. Пойдем домой, — продолжил он. — Мэдди.

Несчастная леди Сазерленд, подарившая локон своих волос распутнику. Любившая Жерво и в результате горько и безнадежно плакавшая на ступеньках его лестницы. Это стало, словно предостережением для Мэдди.

— Я боюсь думать о тебе, — прошептала она, — что сделаешь ты с моей душой и моим сердцем.

— Твое сердце… бесценно для меня, — тихо произнес он. Мэдди склонила голову. Затем повернулась и, не глядя на Кристиана, взяла его под руку.

Глава 30

— Ты любишь… оперу? — спросил Жерво, поддерживая ее под руку, когда они спускались по лестнице, выходящей на площадь.

— Я никогда не была в опере.

— Сегодня вечером, — сказал он. — Ты наденешь голубое.