Вера Рочестер - Месть еврея

Глубоко огорченная и взволнованная Валерия взя­ла письмо, поцеловала его и заперла в шкатулку, кото­рую всегда возила с собой.

—  Клянусь исполнить твое завещание, для меня свя­то все, что исходит от тебя. Но я все еще надеюсь, что ты выздоровеешь, и я буду иметь возможность вернуть тебе письмо не читая.

Прошло несколько недель. Чувствуя себя все сла­бее, Рауль выразил желание увидеть Антуанетту и Ру­дольфа, и Валерия тотчас телеграфировала им. Утром, в день приезда графа и его жены, Рауль велел отнести себя на стеклянную террасу.

—  Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросила Ва­лерия, оправляя ему подушки и закрывая ноги шелко­вым одеялом.

—   Я давно не чувствовал себя так хорошо, как се­годня, только меня клонит ко сну. Опусти занавеси и сядь рядом, я думаю, что усну немного до приезда наших гостей.

Княгиня поспешно исполнила желание мужа, придвинула кресло, взяла его руку и прислонилась к по­душкам. Улыбка счастья и благодарности скользнула на губах Рауля, а затем он закрыл глаза, и водвори­лась глубокая тишина.

Изнуренная постоянной тревогой и заботами, Вале­рия тоже слегка задремала. Она не слышала как глу­хой вздох вырвался из груди князя, и судорожно дер­нулось его тело; не слышала она и шума подъехавшей кареты, и только шаги, раздавшиеся на террасе, раз­будили ее. Она встала, тихонько освободила свою руку из холодной руки Рауля и обняла брата с невесткой.

—  Он спит,— прошептала она.

Рудольф подошел на цыпочках к дивану, но едва взглянул на спящего, как вздрогнул и сделал знак Ан­туанетте, чтобы она увела Валерию. Как только они ушли, Рудольф позвал лакея и велел ему ехать за док­тором, который не замедлил явиться. Он только взглянул и объявил, что все кончено. Рауль Орохай скончался.

Антуанетта употребила все старания, чтобы удержать княгиню как можно дольше, но Валерия беспокоилась о муже.

—  Быть может он проснулся,— говорила она, направ­ляясь к террасе, но при виде доктора предчувствие сжа­ло ее сердце.

—  Рауль! — воскликнула она, бросаясь к дивану, но Рудольф удержал ее.

—  Мужайся, моя бедная сестра, Рауль перестал стра­дать.

С глухим стоном Валерия упала без чувств на руки брата.

X

Смерть мужа повергла Валерию в глубокое отчаяние. Это горе, в соединении с долгим нервным напряжением и изнурением, вызванным бессонными ночами, сильно подействовало на нее: она слегла и болезнь задержала ее на несколько недель в Ницце. Когда Валерия стала уже поправляться, она попросила м-м Бартон вызвать дух княгини Одилии, и та согласилась. Но, к удивлению их, Рауль сам проявил себя настолько убедительно, что вся­кое сомнение у Валерии исчезло, а уверенность в присут­ствии и постоянной любви другого оплакиваемого сущест­ва благотворно подействовала на ее наболевшее сердце.

Рауль умер в половине сентября, но княгиня вернулись в Пешт и привезла тело мужа лишь спустя месяц. После погребения она поселилась в своем пустом доме и вела уединенный образ жизни, не выезжая и никого не принимая. Первые острые приступы отчаяния мало- помалу стихли и сменились спокойной, но глубокой грустью, которая делала ее равнодушной ко всему, что не относилось к памяти усопшего. Она проводила целые часы, любуясь его портретом, припоминая звук его го­лоса, ласкающий взгляд его бархатных глаз и стара­лась этими мечтами наполнить давившую на нее пусто­ту. Часто подумывала она об оставленном мужем письме и не раз ей хотелось вскрыть его. В уме мелькало иску­шающее соображение: может быть, он указывал в нем какое-либо занятие или просил что-нибудь сделать, а она жаждала свято выполнить его волю. Но он сказал — не ранее двух лет! Она целовала письмо и, вздохнув, снова прятала его в шкатулку.

Так прошла зима. Валерия хотела уехать на лето в свой замок в Штирии, но Рудольф и Антуанетта, находя для нее опасным одиночество, убедили ее поселиться у них в имении, на что она согласилась, утешая себя на­деждой на воспоминания о последних счастливых днях, проведенных там с Раулем.

В течение всего этого времени Валерия не видела банкира и избегала даже произносить его имя. Горькое, почти враждебное чувство запало в ее сердце с их по­следней встречи. Она не могла забыть холодной сдержан­ности, с которой он оттолкнул ее благодарность. Теперь, когда она была вдовой, она положительно боялась его встретить. Когда, глядя на портрет Амедея, переносилась мыслью к настоящему его отцу, яркая краска покрыва­ла ее щеки. Недовольная собой, молодая женщина гнала всякое воспоминание о прошлом и отдавалась всецело, с удвоенной нежностью, маленькому Раулю, осыпая сы­на таким страстным обожанием, что Рудольф возму­щался и не стесняясь пророчил сестре пагубные послед­ствия ее воспитания.

Мысль жить вблизи Рюденгорфа была ей крайне не­приятна. Она вздохнула свободнее, когда узнала, что банкир уехал на лето с детьми в свое поместье Вельден. Но Рудольф был изумлен такой сдержанностью бывшего поклонника сестры и менее всего ожидал этого потому, что после примирения их и отъезда Рауля с женой в Ниццу Гуго был их частым гостем. Он привозил детей, которые в скором времени подружились с детьми графа, и графиня покровительствовала этим посещениям, желая укрепить сердечную связь между детьми, столь близки­ми по рождению.

После возвращения в Пешт княгини Гуго стал неви­дим, но продолжал посылать графине Эгона и Виолу. По приезде из имения Рудольф, отправляясь однажды на службу, встретил банкира. Они обменялись несколькими фразами, и Вельден хотел уже проститься, но граф, удержав его, вдруг спросил:

—  Что это за фантазия изменять в этом году Рюденгорфу? Дети были очень огорчены разлукой с друзьями. А сами вы чего не бываете у нас?

Бледное лицо банкира чуть вспыхнуло.

—  Я счел нужным так поступить,— ответил он, избе­гая пытливого взгляда Рудольфа.— Я не хочу тревожить княгиню своим присутствием, которое вызвало бы в ней тяжелые воспоминания, но я завтра же пришлю к вам Эгона и Виолу, если хотите.

Вечером того же дня, когда граф с Антуанеттой ос­тались одни, Рудольф усадил жену рядом с собой на диван и сказал:

—  Послушай, Антуанетта, не думаешь ли ты, что Ва­лерия снова выйдет замуж? Не может она, молодая и красивая, вечно оставаться вдовой и оплакивать Рауля!

—  Это возможно и даже вероятно, но в настоящую минуту, уверяю тебя, она об этом не думает.

—   Ну, успокоится она, а жизнь войдет в свои права, и тогда...— Рудольф остановился в смущении и стал кру­тить усы.— Скажи откровенно, Антуанетта, что тогда будет, как ты думаешь? У тебя иногда пророческий взгляд.