Барбара Картленд - Глубинное течение

— Спокойной ночи, Фенела.

My беспокойно поворочалась с боку на бок, и до Фенелы мгновенно донеслось ее ровное дыхание — сестра с ходу заснула крепким, безмятежным сном утомившегося ребенка.

Но, несмотря на благие намерения девушки, самой Фенеле не спалось. Она лежала, думала, вспоминала многочисленные события прошедшего дня.

Невольно перебирала в памяти весь разговор, слово за словом восстанавливая тот момент, когда заметила в дверях майора Рэнсома и услышала голос отца, обращающегося к постояльцу. А еще — когда она впервые увидела Илейн, такую красивую, утонченную и, тем не менее, откровенно холодную и враждебную. Просто не верится, что когда-то они с Рексом Рэнсомом могли быть мужем и женой!

И что это за странная игра случая — такая неожиданная и драматическая встреча!

Не в обиде ли Рекс Рэнсом на Саймона? Но Фенела знала ответ на этот вопрос уже прежде, чем задала его: трудно себе представить, чтобы человек вел себя более спокойно, раскованно и непринужденно-доброжелательно, чем майор Рэнсом на протяжении всего сегодняшнего вечера.

Сначала Фенела ожидала, что он будет отмалчиваться; вид у майора сначала был очень отчужденный, даже какой-то подавленный. Но за обедом майора как подменили.

Он смешил всех без передышки, даже Илейн не могла удержаться, хотя порой пыталась поддеть его кое-какими колкими замечаниями, скрытое значение которых было понятно лишь им двоим.

Но инстинктивно Фенела чувствовала, что Илейн так и не удалось уязвить человека, бывшего когда-то ее мужем.

Девушка перебирала в памяти прошлое Саймона — вереницу юных, пылких, чувственных рыжеволосых женщин, которые приходили и уходили одна за другой… «Какие же они все до смешного жалкие!» — подумалось Фенеле. Трудно было вспомнить какие-нибудь подробности, даже их имена: настоящий калейдоскоп рыжих голов, ловко подкрашенных темных теней или пунцовых губ на белой коже лиц, которые оказывались гораздо более выразительными на холсте, чем в реальной жизни.

Критики утверждали, что Саймон всегда приукрашивает свои модели, придавая им черты индивидуальности, которой на самом деле они были начисто лишены.

Но Илейн чем-то отличалась от них. Фенела инстинктивно почувствовала это даже после столь короткого знакомства. Впрочем, девушка все-таки не была уверена твердо, что выделила бы и ее из череды прочих, не окажись вдруг в доме дополнительного фактора в лице Рекса Рэнсома…

«Он мне нравится», — призналась она самой себе.

И внезапно приятная теплота разлилась по ее телу при воспоминании, как он улыбался ей, что говорил, весь вечер обращаясь, в сущности, к ней одной.

Мелочи, совсем пустяковые мелочи, настолько ничтожные, что удивительно, как это она с такой ясностью запомнила каждую из них! Каждое слово, каждую интонацию, с которой оно произносилось…

А еще она припомнила — вернее, все еще чувствовала — прикосновение его руки, уверенной, сильной, тяжелой, когда он желал ей спокойной ночи.

«И еще он добрый», — подумала Фенела.

Она вспомнила, как Рэнсом помог освоиться за столом юному сэру Николасу Коулби.

Ведь в самом деле, — вот так неожиданно очутиться в их доме, — это довольно неловкая ситуация для молодого человека.

Он пришел в точности, как и обещал, в обед, но из-за гвалта, стоявшего в мастерской, никто не услышал дверного колокольчика.

Вот и пришлось сэру Николасу дожидаться под дверью, пока Нэни, недовольная, что ее побеспокоили, медленно не спустилась из удаленных комнат вниз и не впустила гостя.

Она пригласила сэра Николаса войти и оставила стоять в холле, а сама в своей обычной резковатой манере рывком распахнула двери мастерской и отрывисто бросила: «Тут майора Рэнсома спрашивают».

Только Фенела, единственная из присутствующих, сразу же догадалась, кто пришел.

— Простите, майор, — сказала она, — я совсем забыла: сегодня днем заходил сэр Николас Коулби. Он очень хотел поговорить с вами и пообещал вернуться вечером.

— А! Я знаю, в чем дело, — сказал Рэнсом, поднимаясь с места. — Жаль, что заставил его дважды совершить нелегкую поездку.

Майор встал и подошел к двери.

— Обязательно проводите его в маленькую гостиную! — крикнула вслед Фенела.

Он ее уже не слышал и через минуту-другую ввел сэра Николаса в мастерскую.

Фенела терялась в догадках, как юноша воспримет свое появление в комнате, из которой его мать в ужасе бежала много лет назад, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

«Да уж… думаю, он не обманулся в своих ожиданиях!» — подумала Фенела, смерив взглядом Илейн, все еще наряженную в белое платье с глубочайшим вырезом, в котором она позировала Саймону. В ладонях Илейн сжимала, согревая, огромный фужер с бренди.

Саймон в этот момент вел спор на какую-то анатомическую тему, и несколько набросков обнаженных женщин валялись на софе рядом с ним, а он, полулежа, лениво посасывал сигару.

«Должно быть, со стороны мы кажемся страшно богемной компанией», — рассуждала Фенела, но вдруг до нее дошло, что сэр Николас действительно смотрел во все глаза… но только вовсе не на Илейн или Саймона, а на My!

«Еще бы, при первом же взгляде на нее просто дух захватывает!» — мысленно усмехнулась Фенела, хорошо зная, что сегодня My особенно принарядилась ради гостя — майора Рэнсома.

Посторонний за обедом — это же из ряда вон выходящее событие для Фор-Гейбл! По этому случаю на My красовалось модное зеленое бархатное платье; Фенела сшила его для сестры из каких-то портьер, в незапамятные времена служивших Саймону драпировками для картин.

Платье делало девочку взрослее, выше, стройнее, скрывая незрелую полноту, так что малышка My выглядела просто очаровательно.

После церемонии первого знакомства и заикающихся извинений сэра Николаса, атмосфера всеобщей неловкости постепенно развеялась и вскоре все уже дружно болтали, усевшись вокруг камина.

Саймон, у которого наступила одна из тех светлых минут, когда он был рад поразглагольствовать перед кем угодно — лишь бы слушали, ни разу не попытался спровоцировать собеседников на спор, как это обычно с ним случалось в разговорах с местными жителями.

«Ах, если бы так было всегда!» — поймала себя на заветной мысли Фенела.

Она взглянула на My, целиком увлеченную бурным разговором, и, услышав ее смех — такой звонкий и такой счастливо-заливистый, внезапно ощутила острый укол жалости и тревоги. Бедняжка My! Она всегда так не хотела смиряться с враждебным отношением окружающих…

Ах, как была бы счастлива My, родись она дочерью какого-нибудь всеми уважаемого сельского жителя! Приглашения на вечеринки, девичьи посиделки, местные соревнования по теннису!