Мыслящие машины Дженсена Хуанга: История Nvidia и мировой ИИ-революции - Стивен Витт
Кирк утверждал, что гнев Хуанга был частью его стратегии, но мне в тот момент так не казалось. Его ярость выглядела неконтролируемой, безграничной и совершенно беспричинной. Я не был подчиненным Дженсена, и он ничего не добился бы, накричав на меня. У меня сложилось впечатление, что он просто устал от постоянных вопросов о негативных сторонах инструментов, которые он разрабатывал. Он считал эти вопросы глупыми.
– Это не дурацкая научно-фантастическая байка, – сказал он и повернулся к своим застывшим в конце стола пиарщикам. – Вы понимаете, парни? Я рос не на фантастических рассказах, и это не фильм из жанра научной фантастики. Здесь серьезные люди делают серьезную работу! Это не шутки! Это не воплощение мыслей Артура Кларка. Я не читал его идиотских книг. Мне наплевать на эти книги! Это не… Мы не пытаемся творить тут то, что описано в этих книгах! Моя компания – не воплощение «Звездного пути»! Мы не занимаемся такими вещами! Мы серьезные люди, делающие серьезное дело. Да, это просто серьезная компания, и я – серьезный человек, и я просто делаю свою серьезную работу.
В течение следующих двадцати минут, сыпля обвинениями, выражая досаду и выказывая мне пренебрежение, Дженсен успел подвергнуть сомнению мой профессионализм, мой подход к интервью и мою преданность проекту. Он заявил, что я устраиваю ему сеанс психоанализа и что он абсолютно не испытывает желания отвечать на вопросы о его биографии, особенно те, которые касаются его душевного состояния.
– Мне не нравятся эти намеки, – сказал он. – Я не хочу говорить о себе, ясно?! Мы здесь не на сеансе психотерапии.
Он дал понять, что считает мои вопросы дурацкими. Он отрицал собственную исключительность, вопреки очевидному.
– Я совершенно обычный человек, – уверял он.
– Я никогда не встречал никого, подобного вам, – сказал я.
– Я совершенно обычный, – повторил Хуанг.
Постепенно его гнев начал стихать. Хуанг сменил тему: заговорил о новых продуктах, поинтересовался самочувствием своих пиар-менеджеров, вспомнил о покойном Джоне Николлсе и его вкладе в проект CUDA. В какой-то момент он даже упомянул Римскую империю. Ему надоело меня мучить, и он просто отшучивался, пока наша беседа не подошла к концу. Я уходил из конференц-зала в некотором замешательстве. Мне не раз приходилось вести напряженные разговоры с топ-менеджерами, но никто из них не взрывался так, как Дженсен. Я был ошеломлен, у меня даже началось легкое головокружение. Стать объектом знаменитого гнева Хуанга в каком-то смысле было честью, своеобразным испытанием, которое проходили все, кто получал доступ в его ближний круг. В коридоре я повернулся к одному из пиарщиков.
– Неплохо прошло, – заметил я.
Он засмеялся.
– А, это. Да это ерунда.
После интервью меня отвезли взглянуть на Eos – суперкомпьютер с 10 000 микросхем, размещавшийся в ближайшем дата-центре. Eos обладал поразительной скоростью: обучение модели GPT–3 от OpenAI он завершил менее чем за четыре минуты.
Меня встретил Марк Гамильтон, опытный инженер, специализирующийся на суперкомпьютерах. Мы прошли через шлюз в стерильное помещение, где под светом флуоресцентных ламп располагались десятки стоек с непрерывно пульсирующим оборудованием Nvidia.
Появление человека в этом царстве компьютеров казалось вторжением в святилище. Тысячи вентиляторов издавали монотонный гул, похожий на далекие аплодисменты, но я едва его слышал: я все прокручивал в голове разговор с Хуангом. Может быть, его реакция действительно была просчитанной? Я уже начинал в это верить. Кажется, Хуанг вспылил не просто так. Он методично распалял себя, повторяя, как глупо было с моей стороны показывать ему видео с Артуром Кларком.
Однако, с моей точки зрения, в этом не было ничего глупого. Разве не логично спросить человека, сколотившего состояние на создании механических «мозгов», о том, не обгонят ли они в своем развитии биологические? Причем я не настаивал на ответе и, когда понял, что вопрос его задел, несколько раз пытался сменить тему разговора, но он не дал мне этого сделать.
Теперь я был почти уверен, что Дженсен намеренно вышел из себя, решив преподать мне урок. Устроив поначалу представление, он распалился по-настоящему – но, похоже, так и было задумано. Он хотел, чтобы я действительно его понял. Дженсен не просто не читал научную фантастику: он ее ненавидел. Он был серьезным человеком.
Именно поэтому Дженсен преуспел там, где другие потерпели неудачу, – в разработке технологии параллельных вычислений, ИИ, Omniverse. Он не выносил фантазий о будущем. В его взгляде на технологии не было ни страха, ни оптимизма – только холодный деловой расчет, который он один умел довести до уровня предвидения. Все, что выходило за рамки этого расчета, его не интересовало. Вопрос о возможном вымирании человечества не относился к корпоративной стратегии, и решать его казалось Хуангу столь же нелепым, как рисовать драконов на белых пятнах на карте.
Я вспомнил, насколько дисциплинированными были все топ-менеджеры Nvidia, с которыми я общался. Дженсен держал их в постоянном напряжении, как натянутые струны. Уверенные, умные и безупречно подготовленные, они не допускали даже малейшей ошибки. Вспомнил я и о том, что все они избегали говорить о возможных последствиях применения их технологий. Задавая подобные вопросы, я ощущал их дискомфорт и даже страх. Теперь я понимал, в чем причина: гнева Дженсена они боялись больше, чем уничтожения человечества.
Мне пришлось отвлечься от своих размышлений, когда я приблизился к одному из вычислительных отсеков и его двери вдруг автоматически раздвинулись. Я испугался и отшатнулся. Заглянув внутрь, я ощутил потоки воздуха, идущие со всех сторон. Вентиляторы на стойках неумолчно гудели, мои брюки колыхались от ветра, вырывающегося из решетки в полу. Шум был настолько громким, что, казалось, заглушал мысли.
Я находился внутри компьютерного мозга, выполняющего 10 квинтиллионов операций в секунду. Он мог бы убить нас или спасти, но в любом случае это был бы результат использования микросхем Дженсена. Я попытался представить все составляющие этого устройства – от транзисторов толщиной в ангстрем до сложной архитектуры схем, числовой магии Бака и компиляторов Аартса, от платформы CUDA Николлса до гигантских многослойных массивов симулированных нейронов, которые прямо сейчас наращивались с невероятной скоростью. Стоя там, я начал осознавать весь масштаб достижений Nvidia – от атомарных структур до возможного появления машинного сознания, – но лишь Дженсен, американский Дедал, мог видеть эту мощь во всей полноте.
Пытаясь перекричать шум вентиляторов, я спросил Гамильтона, над чем работает Eos.
