Ирина Ангара - Мертвые тоже хотят жить (СИ)

— Тш-ш-ш, ложись, — подхватив мое падающее тело, недовольно произнес. — Тебе еще нельзя вставать.

— Марк?

— Потом, — к губам прижался палец. — Все потом. Спи.

Замотав головой, попыталась сказать, но…

— Спи…

Я не заметила прихода медсестры, впрочем как и укола. Для меня существовал только Марк и возможность все узнать, и… И почему снотворное так быстро действует?

В следующий раз я проснулась так же неожиданно. Видимо транквилизаторы с определенным временным ограничением, а может просто врачи специально подгадали? Не знаю, не спросила. Вместо этого с удивлением уставилась в знакомые карие с желтыми прожилками глаза.

— Александрова Мария Владимировна, — Кастельский внимательно посмотрел в папку, четко произнес мои ФИО и перевел взгляд на меня, при этом ехидно приподняв брови: — Машунь, я, конечно, рад видеть Вас снова. Вы, я таки понимаю, меня тоже, но может устроим нашу следующую встречу где-нибудь в более интересном месте?

Сглотнув, прокаркала:

— Здрасти?

И посмотрела направо, непроизвольно ища взглядом Марка.

— Жениха ищете? Этот кстати лучше чем прошлый, — отложив папку в сторону, потянулся к стетоскопу. — Давай, милая, расслабься, посмотрим тебя.

И меня посмотрели. Расслабившись, машинально отвечала на вопросы, при этом скользя взглядом по знакомой комнате. По выкрашенным стенам и побеленному потолку, по окну, наглухо закрытому во избежание заморозки пациентов, по тумбочке, притулившейся возле кровати и знакомому креслу, расположенному рядом. И если бы не другой светильник на потолке, то я бы подумала что попала в прошлую палату, а так явно изменения на лицо — совершенно другой светильник.

— Ну вот и все, — мужчина, периодически поглядывая на меня через край папки, что-то быстро записывал. — Думаю, подержим тебя дня два, во избежание так сказать. И можно выписывать.

— Да? — удивленно моргнув, снова покосилась на кресло. Да что ж такое то! Сама же не хотела его видеть, а сейчас…

— Конечно, — он засунул папку под мышку и похлопал себя по карманам, что-то выискивая, а заметив мой взгляд, хмыкнул. — Домой я его отправил, а то ишь, привычку взял, на моей вотчине командовать.

Старчески бухтя, мужчина неожиданно весело мне подмигнул и удалился, а я снова посмотрела на кресло, подаренное больнице после моей прошлой выписки и откуда-то притащенное, тут ему явно было тесно.

Марк…

Прикрыв глаза, вспомнила свое последнее путешествие и свои страхи, а еще чужую жизнь и смерть, подсмотренные явно с его позволения. Зачем он мне это показал? Хотел чтобы я знала… А вот зачем? Подумать только, командор! А его участие в битве на озере?

Перед глазами как наяву встали показанные мыслеобразы, словно это я сражалась с русами, это я подгоняла свои войска, а потом приняла нелегкое решение в отступлении, чтобы спасти хоть кого-нибудь, а потом тонула. Снова. Но теперь я была не в машине, запихнутая в стеклянно-железную коробку, а закована в тяжелые латы и придавлена сопротивляющимся телом коня.

Страшно…

Зачем он это показал? А после? Другие жизни и смерти… Столько пережить, все помнить и не сойти с ума.

День плавно закончился вечером. За это время ко мне забежал Макс, чьи словесные излияния в общей их массе я пропустила мимо ушей. Единственное, что меня зацепило — это смерть Вадима. Его, в отличии от меня, вытащили намного позже — спасатели, когда доставали машину. Дверь со стороны водителя сплющило и заклинило, и не было никакой возможности достать тело раньше. А я… мне просто повезло по мнению многих, но я точно знаю, что у везения было имя — Марк.

Следующими заглянули родители Манечки, посетившие палату ближе к вечеру. Букет ярких гербер украсил унылые стены комнаты, а кулек фруктов — тумбочку. Хрупкая брюнетка непрестанно охала и заламывала руки, рассказывая и пересказывая последние новости. Обозвав бывшего мужа маньяком и сумасшедшим, она перевела разговор на Глеба и поинтересовалась, когда собственно свадьба и что я вообще забыла в машине психически больного человека?

— Не будет свадьбы, — скривив губы, отвернулась и закрыла глаза. Если отец Манюни мне еще чем-то импонировал, то мать меня откровенно раздражала.

— Но как же? Манечка, детка, я конечно понимаю, что в сожительстве нет ничего плохого, но…

— Мама! — перебив, открыла глаза и полоснула женщину взглядом. — Мы расстались. Все! Я отдельно, Глеб со своими бабами отдельно.

— Манюнь, ты совершенно ничего не понимаешь. Глеб замечательная партия! К тому же вы целый год встречались и жили вместе. Ну поругались, с кем не бывает? Он мне все рассказал…

— Что? — задохнувшись от возмущения, упала на подушку.

Это абсурд какой-то! Она к чему меня подталкивает. а он? Глеб все рассказал? Что все то? Как он меня пытался изнасиловать? Урод!

— Все! Хватит! Никаких Глебов и никаких Манюнь! Я Маша! Мария в конце концов! И мне совершенно не интересна жизнь его матери и твоих подруг! У меня своя жизнь веселее некуда.

— Как ты смеешь так со мной разго…

Ее возглас перебил раскатистый смех отца. До этого он стоял возле окна и, казалось, совершенно не прислушивался к разговору, был больше статистом, чем зрителем, сейчас же мужчина откровенно хохотал, а когда закончил, вытер набежавшую слезу и со смехом выдавил:

— Молодец, доча! Наконец я слышу от тебя здравые мысли. Никаких Глебов и Манюнь, — он недоверчиво качнул головой. — Даже не верится. Значит переехала в свою квартиру? Когда? Аполинария Генриховна не говорила…

Так я узнала, что у меня оказывается была своя квартира. Фантастика!

Мать еще долго возмущалась моим произволом, отношением к ее протеже и спорила с отцом об ошибках в моем воспитании, пока заглянувшая медсестра не потребовала освободить помещение и не тревожить больную. А я все это время, закусив губу, обдумывала открывающиеся перспективы и упущенные возможности.

Глава 30

— Привет.

Больница давно погрузилась во тьму, лишь редкие пятна света разгоняли мрак в общем коридоре. Я давно дремала, утомленная насыщенным днем и тысячами мыслей, атакующих пребывающий в прострации мозг, а потому и не заметила появление не мертвого.

— Привет.

Прошелестев в ответ, вгляделась в темные глубины кресла, отмечая прижатые к постели колени, и руки на них опирающиеся.

— Что ты здесь делаешь?

— Не рада? — мужчина придвинулся ближе и я смогла различить лицо, испещренное мазками тени и полутени. Странное зрелище. Скулы казались острее, подбородок жестче, губы тоньше, а вот глаза, утопающие в черных провалах — ярче.