Челси Ярбро - Кровавые игры

Она смутно припомнила, что он действительно говорил ей что-то такое.

– Не думаю, что поняла.- Оливия казалась смущенной.- Я стану такой, как ты? Во всем на тебя похожей?

– Почти.- Он отвел с ее лица волосы и опечаленно улыбнулся.- Однако способность заниматься любовью в привычной всем дамам манере останется при тебе. Женщинам с этим проще.

Она скривилась.

– Вряд ли когда-нибудь мне захочется этого.

– Ну разумеется… на первых порах,- с деланной непринужденностью произнес Сен-Жермен.- Но вечность тянется долго.- Он извернулся, чтобы прикоснуться губами к ее груди, Оливия отстранилась.

– Что со мной станется? Какой я буду? – Первый испуг прошел, и она вдруг обнаружила, что перспектива стать похожей на своего удивительного любовника вовсе не кажется ей отвратительной. Как ни крути, а ничего неприятного в нем, похоже что, нет.

– Внешне ты практически не изменишься. Просто в тебе добавится силы – воистину неиссякаемой, если… гм… ты будешь вовремя подкрепляться,- и твоему организму больше не понадобится длительный сон. Ночь станет для тебя продолжением дня. Правда, в твоих ощущениях появятся странности, например такие, как неодолимая тяга к местам, где ты родилась. Ты сможешь их покидать, но в этом случае тебе придется носить горстки родной почвы с собой… для утешения и защиты.

– Ты и впрямь родом из Дакии? – вдруг спросила она.- Или это легенда, уловка?

– О нет, это чистая правда. Я без необходимости стараюсь не лгать. Прежде моя родина звалась по-Аругому. Потом ее заселили даки.- Он с болью подумал, что с тех пор минуло около тысячи лет.- Время от времени я навещаю родные места, но все там переменилось. Прежней осталась только земля.- Сен-Жермен задумчиво улыбнулся.- Горцы меня принимают за чужеземца. Узнай они правду, мне бы несдобровать. Край полон легенд о греческих ламиях 54, там смешивают таких, как я, с ними.- Он посмотрел на Оливию.- Да, дорогая, тут есть, от чего загрустить. Нас мало, мы презираемы и уязвимы. Она потянулась к нему.

– Я не очень-то испугалась, не думай. Мне даже хочется походить на тебя.

И это было почти правдой. Жизнь в пустом и холодном отеческом доме давно уже стала казаться ей тупиком, не имеющим выхода, и вдруг впереди забрезжил иной и, похоже, спасительный путь. Что ожидало ее в дальнейшем^ Сирийский бордель для римских легионеров? Юст не раз со смаком расписывал, что там творится, но ее уже не пугал и бордель. Чем положение шлюхи хуже того, в котором она находится? Оливия застонала и поднесла руку к глазам.

– В чем дело, милая? Ты все же расстроилась? – встревожился Сен-Жермен.

– О нет. Просто Юст утверждает, что все женщины – потаскухи и что нам нельзя давать волю.- Оливия смолкла, обида на мужа мешала ей говорить.- Я ведь тоже имею право на какие-то удовольствия, верно?

– Верно, если на это нужны какие-нибудь права.- Он сердито нахмурился. Оливии надо встряхнуться. Покорность и обреченность словно бы стали частью ее существа.- Послушай, милая. То, что с тобой происходит, вовсе не норма, а уродливое отклонение от нее. Ты молодая здоровая женщина, и, когда боль пройдет, тебя неминуемо потянет к мужчинам. Сейчас тебе это кажется невероятным,- быстро проговорил он, предвосхищая возможные возражения,- но не все мужчины похожи на Юста. Отнюдь не все, уверяю тебя. Появятся и такие, что воспламенят твою чувственность. Ты должна понимать это и быть готовой к подобному повороту событий. Такова наша жизнь.

– Надеюсь, это произойдет не сегодня? – От волнения ее голос сделался высоким и тонким. Она не вникала в смысл его слов, и не хотела ни о чем говорить, ибо в ней росло вожделение – неудержимое, сходное в своей неотступности с мощью морского прилива.- Это ведь наша ночь?

– Наша,- кивнул Сен-Жермен, чувствуя легкие покалывания в подушечках пальцев.- Мы не отдадим ее никому. Расслабься, Оливия. Тебе слишком долго приказывали. Стань наконец только собой. Делай что хочешь, и, если вдруг пожелаешь того же, что я, не противься этим позывам.

– Но… это ведь чуждо всему человеческому? – вырвалось вдруг у нее. Она прикусила язык, коря себя за бестактность. Он может обидеться, и будет прав.

– Чуждо? – Сен-Жермен рассмеялся, хотя в его темных глазах мелькнула печаль.- уж во всяком случае гораздо менее, чем то, к чему тебя принуждает супруг! А если копнуть глубже, то так ли уж важно, что остается на простынях – кровь или сперма?

Он все-таки разозлился, и она поспешно сказала:

– Полагаю, не важно. Прости. Сен-Жермен улыбнулся. Оливия облегченно вздохнула. Ей так приятно было лежать на спине, укутавшись в теплый шерстяной плащ. Она ощутила прикосновения его ищущих рук и, отбросив всяческую стыдливость, раздвинула ноги, а потом, задохнувшись от первой волны растущего в ней сладкого напряжения, пробормотала:

– Я должна к этой мысли привыкнуть. Не торопи меня, Сен-Жермен.

– Мы никуда не спешим. У нас уйма времени.

Его губы подарили любовнице рассеянный поцелуй, на что она не успела обидеться, ибо они тут же отправились в длительное путешествие по ее телу, вполне обоснованно полагая, что там, где прошлись руки, им тоже найдется чем поживиться.

Безграничное отчаяние, копившееся в ней много дней, стало рассеиваться. Ей представилось, что она – утренняя река, окутанная туманом, который из серого делается серебристым, потом золотисто-белым, а потом исчезает совсем, уничтоженный светом восходящего солнца. Когда горячие лучи сделались нестерпимо жгучими и пронизали ее до самых глубин, Оливия закричала от восторга и счастья. В холодной сумрачной пустоте спальни Деции Ромолы Нол забилось маленькое золотое сердечко, на какое-то время возвращая дому Клеменсов жизнь.

Прошли столетия, прежде чем она пришла в себя и сообразила, что возлюбленный так и не получил своей доли. Оливия с живостью повернулась к нему:

– Сен-Жермен?

Он тихо засмеялся низким густым смехом; в темных глазах его промелькнули ироничные искорки.

– Да, Оливия,- произнес он спокойно.- Ты совершенно права. Теперь мы можем приступить к тому, что ты прежде считала проблемой.

По телу Оливии прошел мучительно сладкий спазм, выжав из ее глаз крошечные алмазы слезинок.

Она, не успев испугаться или задуматься, припала к его груди и, когда твердые губы коснулись ее шеи, прокусила острыми зубками солоноватую кожу.

Текст обращения императора Тита Флавия Веспасиана к римлянам.

«Сенат и римский народ!

По предложению моего старшего сына я, император Тит Флавий Ееспасиан, с радостью объявляю всем вам о намерении ознаменовать свой приход к власти строительством самого большого в истории города амфитеатра. При его возведении будут учтены все веские рекомендации самых выдающихся архитекторов, строителей и цирковых управляющих Рима.