Сергей Арбенин - Собачий род

Густых приехал в бюро под вечер, когда на улице уже смеркалось. Начальник бюро Шпаков ожидал его.

— Чайку? — предложил он. — Или сразу перейдём, так сказать, к телу?

Густых оглядел крохотный кабинет с засиженным мухами портретом Горбачёва на стене, с допотопным телефонным аппаратом, и сказал:

— Не до чаю, Юрий Степанович. К телу давайте.

— Тогда — прошу. Вы у нас уже бывали?

— Бывал, — кратко ответил Густых; он был здесь год назад, когда специальная комиссия бюджетно-финансового комитета решала, выделять ли деньги на капремонт здания бюро, или эксперты ещё потерпят. Решили тогда, что потерпят. Но на новое оборудование денег всё-таки дали.

Они прошли маленьким коридорчиком мимо дверного проёма: оттуда сильно несло формалином и запахом нежити. Свернули в соседнее помещение.

Санитар, сидевший за компьютером и, судя по звукам, игравший в "Принца Персии", поднялся.

— Саш, открой холодильник. Владимир Александрович хочет взглянуть на нашего маньяка.

Санитар кивнул. Подошёл к металлическому сооружению, напоминавшему вокзальную камеру хранения, открыл дверцу и выкатил труп.

От санитара явно попахивало спиртным.

— Холодильник у нас новый, германского производства, — сказал зачем-то Шпаков. — Благодаря вам, Владимир Александрович.

— Не мне — Максиму Феофилактовичу, — мрачно ответил Густых.

Санитар кашлянул и отошёл в сторонку. Густых оглядел голый посиневший труп, изрезанный и грубо заштопанный суровыми нитками, с обезображенным лицом.

Густых вдруг стало холодно. Очень холодно. Ему даже показалось, что вместо мурашек он внезапно весь покрылся инеем. И волосы заиндевели, и окаменели конечности, и лицо превратилось в маску.

Он хотел что-то сказать, но язык не повиновался ему.

Сердце вздрогнуло и провалилось. Комната в белом кафеле, пьяный санитар в мятом халате, Шпаков, никелированные дверцы холодильника — всё поплыло перед глазами, завертелось, и стало таять, исчезать.

Густых хотел ухватиться за край каталки, и неимоверным усилием воли ему удалось это сделать.

— Что с вами? — раздался издалека тревожный голос Шпакова.

Густых не смог ничего ответить. К этому моменту он уже умер.

И теперь стал лишь оболочкой собственного Ка.

* * *

— Это, без сомнения, он, — сказал Густых.

Он огляделся, узнавая и не узнавая комнату, где только что был. Или он и не уходил из неё?

— Кто? — спросил Шпаков.

Вопрос показался Владимиру Александровичу настолько глупым, что он едва удержался от смеха.

— А вы не понимаете?

— То есть, Лавров? — уточник Шпаков.

— Именно. Значит, никаких дополнительных исследований не потребуется. Этого, вашего, анализа ДНК. И деньги сэкономите, и время…

— Однако… — заволновался Шпаков. — Всё это нужно документально оформить. Опознание… понятые… Надо вызвать прокурора…

— Вот и вызывайте. Если от меня что-то потребуется ещё — звоните напрямую. А труп необходимо как можно скорее закопать.

— Что вы сказали? — Шпаков не верил своим ушам.

— Закопать! Согласно гигиеническим нормам, — спокойно повторил Густых.

— А родственники? — вскричал Шпаков. — Конечно, это дело особое, государственной важности, но родственники-то пока ничего не знают!

— И хорошо, что не знают. Да и зачем им знать, что близкий им человек оказался кровавым маньяком и каннибалом?

Шпаков застыл, разведя руки в стороны. Густых пристально посмотрел на него, перевёл взгляд на санитара, и быстро двинулся к выходу.

* * *

— В военный госпиталь, — сказал он водителю, садясь в "Волгу". Это была пока его старая "Волга": взять губернаторскую машину у него не хватило духа. Хотя идея была заманчива — что значит этот драндулет по сравнению с губернаторским зверем?..

По дороге он позвонил Кавычко.

— Звонил Владимиров! — радостно доложил Кавычко. — Просил вас о личной встрече.

— Хорошо. Перезвони ему и назначай встречу на вторую половину дня.

Кавычко отчего-то замялся.

— Ничего-ничего, звони!

"Пусть теперь Владимиров проглотит хотя бы одну горькую пилюлю, — подумал Густых без особого, правда, злорадства, — не всё же мне их глотать!".

— Что, из охотуправления доклада ещё не было? — спросил он.

— Пока нет.

Густых отключился, откинулся на спинку сиденья и чуть слышно пробормотал: "Идёт охота на волков, идет охота…".

Водитель не выказал никакого удивления. Он давно привык к манерам своего шефа.

* * *

Однако в госпитале его ожидал неприятный сюрприз.

— А цыганята ваши выписаны, — сказал начальник госпиталя, пожимая руку Густых. Пожал и почему-то посмотрел на свою руку.

— Как это — "выписаны"? — ровно спросил Густых. — А травмы, ожоги? Психологический шок, наконец?

— У старшего из них, Алексея, есть ожоги рук, но они не требуют стационарного лечения. Остальные практически здоровы.

— Та-ак… И куда они направились?

Начальник госпиталя с удивлением взглянул на Густых.

— Их, по-моему, встретила родня. Большая такая цыганская семья на трёх "иномарках". Весь приёмный покой заполнили: крик, плач, шум. Насилу их выставили.

Густых подумал.

И, ничего не сказав, повернулся и вышел.

Начальник сосредоточенно смотрел ему вслед.

* * *

Кабинет губернатора

Кавычко появился без звонка и стука, едва только Густых уселся в кресло за губернаторским столом.

— Владимиров назначил встречу на три часа, — доложил Кавычко.

— Где?

— У вас, конечно, — едва заметная улыбка скользнула по губам помощника.

"О многом знает, подлец, — подумал Густых, глядя на Кавычко. — А о скольком ещё догадывается? Вот бы чью душонку вытрясти!".

Кавычко без разрешения уселся сбоку, за овальный стол.

— Да, и ещё одно, — сказал он. — Пострадавших цыганских детей родственники сегодня утром забрали из госпиталя.

— Знаю, — ответил Густых. — А что за родственники? Где живут?

Кавычко замялся, сбитый с толку.

— Да их много было, цыган-то… Вроде, есть и местные, городские, и из Копылова. Они сегодня решили похороны погибших родителей, Никифоровых, устроить. Вот и забрали детишек.

— Похороны, похороны… — задумчиво повторил Густых. — А где?

— Что? — не понял Кавычко.

— Хоронить где будут?

— Так… — Кавычко снова сбился. — На Бактине, наверное. Они же обычно там хоронят, в "почётном" квартале.

Он сделал паузу.

— Извините, Владимир Александрович, — с несвойственной ему робостью спросил он. — А можно узнать, почему вы спрашиваете?