Ядвига Войцеховская - По ту сторону стаи

   - А я могу ещё разок надавать тебе по морде, - шутит он, и мы оба смеёмся, но отчего-то совсем не весело...

   Она ощупывает своё лицо и совершенно равнодушно думает, что, когда всё заживёт - если успеет зажить - она может быть совсем не похожа на себя прежнюю. Хотя какая кому разница? У неё нет имени сейчас, не будет и потом. Она встаёт и обходит по периметру маленькую камеру с дверью, как в сейфе, и почему-то без окон. Ведь здесь должно быть окно - небольшое, забранное металлической решёткой - но его нет. Она продолжает обход, касаясь пальцами стены. Раз-два-три-четыре-пять-мы-идём-искать... Она любит всякое такое. Забавные игры. Эники-беники-ели-вареники. Любимая игра. Самая забавная и удивительная. И с костром была бы забавная игра. Ведь тупые скоты волокли её на костёр. Полукровая мразь. Она оживляется и смеётся, а потом плачет, а потом снова смеётся. Женщина со шрамом сказала те же слова. Полукровая мразь. Мразь - это понятно. А полукровая - как это? Грязные ниггеры? Деревенские скоты, тупые, как тролль? Она полагает, что всё вместе. Ничтожные людишки, сильные только тем, что их много. А если человечек один, с ним приятно поиграть в её любимую игру. И ничего больше. Она идёт дальше, ведя пальцем по стене. Зачем? Куда? Она не знает. Как не знает и того, что вообще привело её в этот городок, где жизнь течёт тихо, как будто её вообще нет. День да ночь - сутки прочь. И что привело её однажды к огромному серому замку на вершине горы - она бы хотела жить в таком, недаром видела его во сне. Жаль, что она не могла войти туда и посмотреть, есть ли там всё то, что ей снилось. Лестница в подвал, факелы и много-много тупых деревенщин за железными решётками; и с ними можно играть в разные игры - как с тряпичными куклами. И, конечно, в её любимую. Может быть, она поиграла бы в такую игру с женщиной со шрамом. И не важно, кто из них выиграл бы. Или проиграл. Они бы просто сыграли в игру. Она горестно вздыхает, понимая, что игры кончились. По крайней мере, на какое-то время. Впереди будут только таблетки горстями и желтоватая жидкость в больших шприцах, которую вкалывают, когда ты меньше всего этого ожидаешь. И угадать этот момент практически нельзя. Это тоже игра, но такая игра ей не нравится. А нравится ей... Она улыбается. Та игра, которая будет совсем скоро, наверное, тоже хороша. Она уверена, женщина со шрамом умеет играть. Умеет делать больно. И она совсем скоро сделает больно ей. И тогда она скажет слово "ещё". В двери, похожей на сейф, клацает ключ. Она готова. Пойти и поиграть в игру.

   Потрошитель и баба с разбитой мордой - одно и то же лицо, теперь в этом нет сомнений. Совпадают отпечатки пальцев, при ней обнаружено орудие убийства со следами человеческой крови и так далее. Джои одновременно и рад и не рад. Рад тому, что со дня на день весь этот бред закончится, и снова начнётся суета большого города, обычная и понятная, без всякой мистики, "нехороших мест", раздолбанного "Ровера" и надоевших до чёртиков гор. Но, когда он смотрит на Райс, радоваться не хочется. В её глазах он видит что-то сродни обречённости. Это скорее понимание чего-то, о чём она молчит, плотно сжав губы. Джои прилагает весь свой талант не столько дипломата, сколько шантажиста, чтобы допрос поручили им. Наконец, взмыленный Шериф, багровый, как свёкла, отрывисто рявкает слова согласия и пулей вылетает вон, так хлопнув дверью, что она по инерции открывается снова, да так и остаётся.

   Райс сидит в кабинете на первом этаже и молча курит, глядя в окно.

   - Костёр, - она указывает ему на криво вкопанный посреди площади столб и разбросанный вокруг хворост. - Они хотели сжечь её на костре. Я не знаю, смеяться мне или плакать.

   - Постой, - удивляется Джои, - я смотрел "Дракулу". Разве не осиновый кол?

   - Подумали и решили, что так будет надёжней, - объясняет Райс. - Осиновый кол плюс костёр - и вот тогда-то уж подействовало бы точно.

   - А что сделаешь ты? - интересуется он.

   - Сделаю когда и с кем? - недоумевает она.

   - Сейчас, - отвечает Джои.

   - Мы?! - ну, наконец-то догадалась. Джои кивает.

   - Ты хочешь, чтобы я сказала, что накинусь на неё и сотворю какую-нибудь непристойность?

   - Да, а я посмотрю, - шутит он.

   - Просто работа, - медленно отвечает Райс. - И никаких сантиментов. Ты ведь ещё не забыл нашу игру?

   - Скорее ад замёрзнет, - ухмыляется он и выходит в коридор, вертя на пальце сейфовый ключ от подвальной двери.

   Шериф боится. Все боятся. Дверь в помещение, переделанное под камеру, такая толстая, что выдержит, наверное, прямое попадание бомбы. Джои долго ковыряется в замке, и дверь, наконец, открывается.

   - На выход, сука, - спокойно говорит он и, думая, что она не горит особым желанием куда-то идти, хочет было подбодрить её хорошим тычком в бок, как вдруг она сама встаёт и выходит в коридор. На секунду останавливается и поднимает руку - Джои кажется, что она хочет коснуться его лица. Он отшатывается и отвешивает ей хорошего пинка. Она оборачивается и усмехается - Джои приходит в голову, что даже как-то надменно. Ну, голубушка, погоди, сейчас узнаешь, почём фунт лиха, - думает он. И, сведя этой ненормальной руки за спиной, ведёт в кабинет.

   Для начала мы просто тупо избиваем её - я и Джои, только мы вдвоём, как раньше. Отличная игра "Злой полицейский - ещё один злой полицейский - да, однако, сегодня явно не твой день: целых два злых полицейских". Не задавая никаких вопросов. А она порой хохочет, как безумная. Ловлю её взгляд... Какие... Чёрт меня дери, какие знакомые глаза... Просто её, ЕЁ и ничьи больше.

   - Она тронутая, - говорит Джои, тряся отбитой рукой. - Вот зараза! Запрос надо писать на освидетельствование. Психиатрическое.

   Надо, никто не спорит. Он сваливает это дело на меня и быстро уходит, пока я не сообразила, какой геморрой достался моей заднице. Проклятое бумагомарание! Но на самом деле я подозреваю, что Джои специально оставил меня наедине с этой бабой. И, чёрт меня подери, если он не прав. Мне же лучше, если я справлюсь со всей той бредятиной, которая творится в моей пустой голове.

   Я подхожу к столу и начинаю печатать форму запроса. Эта баба в когда-то зелёном платье, покрытом грязью и бурыми пятнами, молча валяется на полу и только сплёвывает кровь. Внезапно она снова начинает хохотать, сначала тихо, а потом всё громче и громче. А затем медленно поднимается.

   - Лежать, сука, убью, - сквозь зубы говорю я.

   Она, кажется, не слышит. Доволакивается-таки до стола и облокачивается на него. От её пальцев остаются красные полосы.

   - Больно было? - ещё желание осталось что-то спрашивать? Поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на наколотого волка.