Говард Лавкрафт - Локон Медузы

Марш сделал паузу, в его голосе чувствовались жесткость и напряжение.

«Нет. Не сейчас. Вы увидите это в надлежащее время. Вы говорите, что это имеет для вас значение – да, так и есть, даже больше. Если бы вы знали, вы бы не были столь нетерпеливы. Бедный Дени! Боже мой, как мне жаль!»

Мое горло внезапно пересохло, в то время как их лихорадочные голоса сделались оглушительно громкими. Что имел ввиду Марш? Неожиданно я увидел, что он прервал разговор и вошел в дом в одиночестве. Я услышал, как хлопнула парадная дверь, и его шаги раздались на лестнице. С веранды все еще доносилось тяжелое гневное дыхание Марселин. С болью в сердце я отошел от окна, чувствуя, что должны произойти еще очень серьезные события, прежде чем я смогв спокойно позволить Дени возвратиться.

После того вечера атмосфера в доме стала еще напряженнее, чем прежде. Марселин привыкла к лести и восхищению со стороны окружающих, и шок от нескольких грубых слов Марша оказался слишком велик для ее характера. Никому в доме не стало возможно жить с ней, поскольку после отъезда бедного Дени она принялась изводить своими оскорблениями всех домочадцев. Когда Марселин не находила внутри дома никого, с кем можно было бы поскандалить, она отправлялась в хижину Софонисбы и проводила там многие часы, разговаривая со зловещей зулусской старухой. Тетя Софи была единственный человеком, кто мог вести себя достаточно униженно, чтобы общаться с ней, и когда я однажды попробовал подслушать их диалог, то обнаружил, что Марселин шептала что-то о «древних секретах» и «неведомом Кадате», в то время как негритянка, раскачиваясь туда-сюда в своем кресле, время от времени издавала нечленораздельные звуки почтения и восторга.

Но ничто не могло разрушить ее безумное увлечение Маршем. Она разговаривала с ним весьма грустным и злым тоном, однако становилась все более послушной его желаниям. Для него это было очень удобно, так как теперь он получил возможность использовать ее в качестве натуры всякий раз, когда собирался рисовать. Он пытался выражать благодарность за ее отзывчивость, но, думаю, даже в его изысканной вежливости крылись своего рода неуважение и неприязнь. Что касается меня, то я искренне ненавидел Марселин! В те дни ничто не могло смягчить это чувство. И, конечно, я был доволен, что Дени находился далеко отсюда. Его письма, не столь частые, как мне хотелось бы, несли печать волнения и тревоги.

К середине августа по замечаниям Марша я понял, что портрет был почти готов. Его настроение казалось все более и более сардоническим, хотя характер Марселин немного улучшился в связи с перспективой увидеть предмет, щекотавший ее тщеславие. Я до сих пор помню тот день, когда Марш сказал, что закончит работу в течение недели. Марселин заметно похорошела, хотя продолжала ядовито посматривать на меня. Казалось, будто ее намотанные волосы сжались вокруг головы.

«Я должна первой увидеть портрет!» – заявила она. Затем, улыбнувшись Маршу, она сказала:

«А если он мне не понравится, я порву его на кусочки!»

Во время ответа на лице Марша появилось самое загадочное выражение, какое я когда-либо видел у него.

«Я не могу ручаться за ваш вкус, Марселин, но, клянусь, это будет великолепно! Не потому, что я хочу добиться какой-то особенной благодарности

– искусство ценно само по себе, – но этот портрет должен быть написан. Только подождите еще немного!»

В течение следующих нескольких дней у меня было зловещее предчувствие, как будто завершение картины предполагало некую катастрофу вместо облегчения. Дени ничего не писал мне, а агент в Нью-Йорке сказал, что мой сын планировал какую-то поездку в деревню. Я задавался вопросом, каковы будут последствия окончания работы Марша. Какое странное сочетание элементов

– Марш и Марселин, Дени и я! Как эти элементы в конечном счете будут реагировать друг на друга? Когда мои опасения стали слишком большими, я попробовал связать их со своей болезнью, но это объяснение совершенно не удовлетворило меня.

IV Итак, во вторник 26 августа, наконец, произошло это событие. Я встал раньше обычного, позавтракал, но затем почувствовал себя довольно плохо из-за болей в позвоночнике. С недавних пор они ужасно беспокоили меня, и я был вынужден принимать опий, когда боль становилась совершенно невыносимой. Внизу еще никого не было, за исключением слуг, хотя я слышал, как Марселин вышла их своей комнаты. Марш спал в аттической комнате, превращенной в студию, и поскольку он работал преимущественно в позднее время, то редко вставал раньше полудня. Приблизительно в десять часов боль взяла верх надо мной, и я принял двойную дозу опия и лег в комнате на диване. Последнее, что я слышал, были шаги Марселин наверху. Жалкое создание – если бы вы знали! Она, должно быть, прохаживалась перед длинным зеркалом, любуясь собой. Это было типично для нее. Тщеславие от начала до конца – упоение собственной красотой, такое же, как упоение той небольшой роскошью, которую Дени смог предоставить ей.

Я не просыпался до заката и сразу понял, сколько времени проспал, по золотистому свету и длинным теням за окном. Никого поблизости не было, и своеобразная тишина, казалось, парила надо всем. Внезапно вдалеке послышался слабый стон, дикий и прерывистый, который показался мне смутно знакомым. Я не склонен к каким-то внутренним предчувствиям, но на этот раз я сразу очень испугался. Мне снились сны – более страшные, нежели те, что снились в предыдущую неделю, и теперь они жутко сочетались с темной мучительной действительностью. Во всем этом месте застыла ядовитая атмосфера. Позже я подумал, что некоторые звуки, должно быть, проникли в мой бессознательный мозг в течение сна. Моя боль, тем не менее, значительно спала, и я без труда встал и принялся ходить.

Достаточно скоро я убедился в том, что произошло что-то неладное. Марш и Марселин могли кататься верхом, но кто-то должен был готовить обед на кухне. Вместо этого была только тишина, кроме того отдаленного то ли стона, то ли завывания, то ли вопля. Никто не ответил, когда я подергал старомодный шнур звонка, чтобы позвать Сципиона. Затем, в надежде найти кого-нибудь, я стал бродить по дому и вскоре увидел пятно, расползшееся на потолке – яркое пятно, которое, должно быть, проникло сквозь пол комнаты Марселин.

Мгновенно я забыл о своих недугах и поспешил наверх, чтобы выяснять, что случилось. Все ужасы, что могут происходить под солнцем, промелькнуло в моем сознании, пока я боролся с деформированной сыростью дверью ее тихой комнаты, и наиболее отвратительным в этом было ужасное ощущение и роковое ожидание каких-то зловещих событий. На меня давила мысль о том, что безымянный ужас, наконец, прорвался, что запредельное, космическое зло нашло пристанище под крышей моего дома, результатом чего могли быть только кровь и трагедия.