Говард Лавкрафт - Локон Медузы

Дени, естественно, почувствовал некоторую досаду при таком повороте дел; хотя он полагал, что его гость был человеком чести и что у таких близких по духу мистиков и эстетов, как Марселин и Марш, найдутся предметы и интересы для обсуждения, в котором более или менее заурядный человек не сможет принять участия. Он не сердился на них, но просто сожалел, что его собственное воображение было слишком ограниченным и традиционным, чтобы позволить ему беседовать с Марселин, как это делал Марш. На этой стадии событий я стал больше общаться с сыном. Когда его жена оказалась занята другими делами, он, наконец, получил возможность, чтобы вспомнить, что у него есть отец, который готов помочь ему в затруднении любого рода.

Мы часто сидели вместе на веранде, наблюдая за Маршем и Марселин, когда они катались туда-сюда верхом или играли в теннис во дворе, который находился к югу от дома. Они говорили обычно на французском языке, который Марш, хотя в нем было не больше четверти французской крови, знал намного лучше, чем Дени или я. Английский Марселин, всегда академически правильный, быстро улучшался в произношении; но было заметно, что она с удовольствием возвращалась к родному языку. Пока мы созерцали благостную парочку, которую они образовали, я часто видел, как подрагивают щеки и горло сына, хотя он ни на йоту не отступал от принципов идеального хозяина по отношению к Маршу и внимательного мужа по отношению к Марселин.

Все это происходило обычно днем; поскольку Марселин очень поздно просыпалась, завтракала в постели, а затем тратила огромное количество времени, готовясь спуститься вниз. Никто, как она, не использовал столько косметики для прихорашивания – масла для волос, мазей и прочее. Как раз в эти утренние часы Дени и Марш доверительно общались между собой, подтверждая свою дружбу, несмотря на некоторое напряжение, накладываемое ревностью.

Итак, во время одной из тех утренних бесед по веранде Марш сделало заявление, которое привело к концу их отношений. Я лежал в постели, свалившись от приступа неврита, но сумел сойти с кровати и вытянуться на переднем диване комнаты поблизости от длинного окна. Дени и Марш были снаружи, и мне не удавалось расслышать все, о чем они говорили. Они беседовали на тему искусства, о тех загадочных причудливых элементах, что необходимы художнику в качестве импульса к созданию подлинного шедевра, когда Марш внезапно уклонился от абстрактных рассуждений и перешел к конкретному предмету, который он, должно быть, подразумевал с самого начала.

«Я полагаю, – говорил он, – никто не может выразить, что придает некоторым пейзажам или предметам эстетическую значимость в глазах отдельных людей. В основном, конечно, это должно быть связано с хранящимися в подсознании каждого человека ассоциациями, причем не может быть даже двух людей с равными чувствительностью и восприимчивостью. Мы, декаденты, представляем собой художников, для которых все обычные вещи утратили всякое эмоциональное или образное значение, но никто из нас одинаково не реагирует на одни и те же экстраординарные явления. Возьми, к примеру, меня…»

Он сделал паузу и продолжил.

«Я знаю, Денни, что могу сказать тебе это, поскольку ты обладаешь столь поразительно неиспорченным характером – чистым, прекрасным, прямым, целеустремленным и тому подобное. Ты не станешь неправильно истолковывать мои слова, как это сделал бы какой-нибудь лукавый слабохарактерный человек».

Он снова запнулся.

«В самом деле, я думаю, что знаю то, что мне необходимо для новой стимуляции воображения. У меня появилась смутная идея насчет этого еще в ту пору, когда мы были в Париже, но теперь я совершенно уверился. Дружище, эта идея связана с Марселин, ее лицом и волосами, которые рождают ряд призрачных образов. Это не просто внешняя видимая красота, хотя, видит Бог, и ее достаточно, но нечто особенное, сугубо индивидуальное, чего нельзя точно выразить. Ты знаешь, в последние несколько дней я почувствовал присутствие такого стимула настолько остро, что, честно говоря, смог бы превзойти себя – создать настоящий шедевр, если бы у меня были краски и холст в те моменты, когда ее лицо и волосы волновали и возбуждали мое воображение. В этом есть что-то сверхъестественное, потустороннее, относящееся к туманной древности, которую представляет Марселин. Я не знаю, сколь много она рассказала тебе об этой своей черте, но, уверяю, эта черта весьма значительна. Она имеет какие-то таинственные связи с вне…»

Какое-то изменение в выражении лица Дени в этот момент, видимо, остановило говорящего, после чего последовал длительный период тишины. Я был чрезвычайно взволнован, поскольку не ожидал такого развития разговора, и задавался вопросом, о чем думает мой сын. Мое сердце бешено колотилось, и я, как мог, напряг свой слух. Затем Марш продолжил.

«Конечно, ты ревнуешь – я понимаю, как должны были прозвучать мои слова, но я могу поклясться, что у тебя нет повода для ревности».

Дени не отвечал, и Марш снова заговорил.

«По правде говоря, я никогда не мог бы влюбиться в Марселин – я не мог бы стать даже ее близким другом в самом доверительном смысле. Почему, черт побери, я чувствовал себя лицемером, общаясь с ней эти дни?»

Дело в том, что одна ее часть каким-то образом гипнотизирует меня – очень странным, фантастическим и ужасным образом – также как другая ее часть гипнотизирует тебя, аномально очаровывая. Я вижу в ней нечто, или если быть более точным в психологическом отношении – нечто вне ее – чего ты вообще не видишь. Нечто, выражающее яркие зрелища образов из забытых бездн, возбуждающее во мне желание рисовать невероятные предметы, которые исчезают, лишь только я пытаюсь рассмотреть их внимательнее. Не заблуждайся, Денни, твоя жена – великолепное существо, роскошное проявление космических сил; и она имеет право называться божественной, если на Земле вообще что-то имеет на это право!»

Ситуация, наконец, прояснилась, хотя пространное заявление Марша вкупе с высказанными им комплиментами Марселин не могли разоружить и успокоить такого ревностного супруга, каким был Дени. Марш, очевидно, и сам понял это, поскольку в дальнейших его словах прибавилось оттенка доверительности.

«Я должен нарисовать ее, Денни, должен нарисовать эти волосы – и ты не пожалеешь. В ее волосах есть нечто большее, чем смертельная красота…»

Он сделал паузу, и я опять задался вопросом, о чем думает Дени. И о чем, кстати, я сам думал? Был ли интерес Марша исключительно интересом художника, или он просто увлекся Марселин, как и Дени? Я полагал, что во времена их совместной учебы он завидовал моему сыну; и я смутно чувствовал, что это чувство сохранилось до сих пор. С другой стороны, речь художника звучала удивительно искренне. Чем больше я думал об этом, тем больше я склонялся к тому, чтобы поверить Маршу. Дени, казалось, также согласился с художником, поскольку, хотя я не смог расслышать его ответ, произнесенный тихим голосом, по реакции художника было ясно, что его слова нашли подтверждение.