Виктор Гламаздин - Одна против зомби

И ведь доказать, что бухло — отстой, легко. Смотрите, когда у нас впервые появились пицца и всяческие бургеры, то все орали: «Только дегенараты могут жрать это поганое тесто с намазанной поверх него рвотой с кусками колбасы и помидоров и идиотские бутерброды с котлетой внутри».

Но рекламщики промыли публике мозги, и такая жрачка для нищих стала восприниматься россиянами чуть ли не как пища олигархов. Типа, дорогущий иностранный перигорский черный трюфель — какашка по сравнению с народным русским чизбургером, а настоящая белгородская пицца утрет нос любой парижской стерляди.

Так и с бухлом сделать надо. Токмо наоборот: убедить, что спиртяга — отстой, а алкашня — голимое убожество. Кстати, так оно и есть. Только мало кто про это ведает.

Главное, мужиков убедить, а барышни и сами не дуры. Нет, конечно, наши организмы более сильно колбасит от спиртного, нежели мужские. Особенно быстро у пьющих дамочек умственные способности выгорают.

Тупеем мы быстро. По себе знаю. И пьянеем круче. Тоже по себе сужу. Помню, отмечали мы как-то на первом курсе весной с пацанами… Тьфу, даже вспоминать не хочу об том.

Однако я встречала гораздо больше завязавших с бухлом барышень, нежели джентльменов. А уж если брать окончательно спившихся дам, то соотношение их количества к числу синюшников-джентльменов один к ста, если не к тысяче.

Просто дамское пьянство резче бросается в глаза. Ужравшийся в хлам мужик, сладко спящий на асфальте, — рядовое событие. А вокзал без таких чудиков и вовсе не вокзал, а черт знает что.

А вот стоит только какой-нибудь даме слегка закосеть и немного потерять ориентацию в пространстве, так сразу на нее все смотрят с осуждением, словно она только что закопала в ближайшей клумбе своего очередного младенца.

«Тебя, Лодзеева, ото всюду будут гнать, — вспомнилось мне изречение Пал-Никодимыча. — И ты кончишь свою никчемную жизнь под забором».

И тут опять ожило мое воображение. И увидела я…

…И увидела я себя: стою — шальная, толстая и хмельная баба — в валенках и рванов ватнике за прилавком лотка с матрешками, расположенного у ворот популярного у туристов монастыря. Тру опухшее от пьянства лицо. Широко зеваю щербатым ртом. Наливаю под прилавком водку в стакан. И, опасливо оглядевшись по сторонам, выпиваю его, занюхав рукавом телогрейки.

Ко мне нерешительно приближается стайка прижитых мной от собутыльников детей — малолетних оборванцев, чем-то похожих на воробышков, с печатью вырождения на грязных мордочках.

— Ма-а-а-ма! Мы есть хотим! — ноют оборванцы.

Они обступают мой лоток и дергают за рукава телогрейки.

— Заткните пасть! — ору я на детей так, что шарахаются прочь стоявшие в пяти шагах от меня голландские туристы. — Всех в приют сдам, падлы, коли будете глотки драть на родную мамочку!

— Не на-а-а-до нас в приют! — плачут дети.

— А нефиг тогда доставать меня, маленькие твари!

Я выхожу из-за лотка и раздаю оплеухи отпрыскам. Те воют от боли и обиды.

Ко мне ковыляет, опираясь на видавший виды сильно потертый деревянных костыль, моя соседка по барачной коммуналке. Она успокаивает меня и уводит детей…

А ночью я возле высокого забора пью с бомжами паленку под уличным фонарем. Допив третий стакан, падаю в сугроб и дергаюсь в предсмертной агонии.

Увидев это, бомжи обшаривают мои карманы и разбегаются, чтоб их не повязала полиция, заподозрив в моем отравлении.

К моему одинокому трупешнику подбегают бродячие собаки. Они обнюхивают его, дружно писают мне прямо на голову и начинают обгладывать руки.

— А вот хрен тебе, Пал-Никодимыч, долбанный ты поц! — возмутилась я, надеясь, что шефу сейчас так икнется, что он подавится собственным языком. — Может, и никчемная у меня жизнь, но умру я, не ужравшись паленки под забором, а во вражеском кабинете, презрительно улыбаясь летящей навстречу пуле из пистолета Хорькоффа.

Я достала из кармана пудреницу, открыла ее и посмотрелась в зеркальце.

Там я увидела бледное лицо какой-то истерички с вытаращенными от страха глазами и стоящие дыбом волосы.

— Ты выглядишь, как полное ничтожество, Ника! — сказала я своему отражению — Ты мне противна! А ну соберись, тряпка!

Разозлившись на себя, я отвесила собственной физии несколько легких пощечин, сопровождая их пафосными фразами:

— Если ты не впаришь «ИNФЕRNО» страховку, тебя ждут позор, нищета и постыдная смерть! Сейчас решается твоя судьба. Выстоишь — получишь сто лет удачи. А коли сломаешься, то лучше сразу удавись. Прямо тут. На собственных колготках. По крайней мере это будет более геройским поступком, ежели позорное бегство. И скотам этим поднасрешь заодно. Им придется ментов вызывать. Следакам отвечать. В желтой прессе может даже шум подымется.

Но вешаться я не стала. А провела короткий, но энергичный «бой с тенью», молотя воздух кулаками и ногами. И решительным шагом двинулась к двери в кабинет Хорькоффа, воскликнув (надеюсь, в приемной не велась видеосъемка):

— Будь готова на все, Ника! Будь готова голой танцевать на расчлененных трупах, ловить зубами револьверные пули и торговаться до выпадения грыжи!

Но тут инстинкт самосохранения заставил меня притормозить и подумать о вечном. В смысле о том, что настоящая победа — это победа без пойманной лобешником пули.

Несколько секунд я отбрыкивалась от позывов к выживанию, но потом все же заключила с ними разумный компромисс: да, я захожу в кабинет, но без пафоса и крика: «Стреляйте мне в башку, суки! Там все равно мозгов нет!».

Чтобы выстрелом не задело моих жизненно важных органов (к слову, они у меня все жизненно важны, других с собой не ношу), мне пришлось вспомнить азы баллистической экспертизы.

Дабы правильно представить себе траекторию предполагаемого полета пули из пистолета Хорькоффа, я сымитировала стрельбу.

Муляжом для имитации стал неоднократно проверенный в разных серьезных операциях указательный палец моей правой руки. А чтобы уж совсем приблизить следственных эксперимент к действительности, я произнесла:

— Бах! Ба-ба-бах!

Затем я провела «стволом» своего воображаемого пистолета по обивке кабинетно двери линию, пытаясь представить себе, на какой высоте будет лететь пущенная в меня пуля, и даже озвучила ее полет:

— З-з-з-з-з-з-з-ж-ж-ж-ж-ж-ж!

«А если он пальнет в меня сидя?» — пришло мне в голову.

Я подошла к рабочему месту секретутки и прикатила оттуда ее кресло к двери столь вожделенного, но таящего смертельную угрозу кабинета. Села в него. И снова начертила на двери предполагаемую траекторию полета пули.