Майкл Боккачино - Шарлотта Маркхэм и Дом-Сумеречье

Мы с Эллен вместе спустились в кухню. Там к нам присоединились Роланд, Фредерик, миссис Норман и миссис Малбус, и мы дружно принялись судить и рядить, что теперь делать и высылать ли людей на поиски. Но не успели мы прийти к единому мнению, как позвонили в дверь. На пороге обнаружился мистер Скотт. Мистер Дэрроу тяжело опирался на него.

— Я его на кладбище нашел. Он там, верно, не один час просидел.

И в самом деле, мистер Дэрроу был бледен как смерть. Я в свой черед поддержала его, подставив плечо. Идти он мог, но с трудом. Я помогла отвести его наверх в спальню, а Эллен развела огонь в очаге.

— Что вы с собой сделали? — прошептала я, укрывая мистера Дэрроу одеялом.

— Она мертва. — Вот и все, что выговорил он, и погрузился в сон. Лоб его горел. Я вызвала доктора Барберри. Тот предписал полный покой и велел пить больше жидкости.

Генри пришлось провести в постели несколько дней. Я, закрыв глаза на приличия, заботилась обо всех его нуждах. Дети прибегали и убегали, когда им вздумается, довольные уже тем, что их отец жив и идет на поправку; присматривала за мальчиками Эллен. Слуги могли болтать сколько вздумается, но я твердо намеревалась ухаживать за Генри вплоть до его полного выздоровления и решила, что уеду только тогда, и не раньше.

Неделю спустя после начала болезни я принесла Генри завтрак — и обнаружила, что постель пуста. Я сошла вниз: он был в столовой вместе с детьми. Я хотела уйти незамеченной, но не успела. Генри пригласил меня сесть за стол вместе со всеми. Щеки его порозовели, и даже присущая ему угрюмая суровость словно бы немного развеялась.

— Я так понимаю, вам лучше, мистер Дэрроу?

— Да, благодаря вашим заботам.

— Надеюсь, впредь вы будете так любезны воздержаться от многочасовых бдений на холоде с риском простудиться.

— Я повел себя неосмотрительно. В отношении многих важных вещей. — Он улыбнулся мне слабой улыбкой — не из-за болезни или усталости, а просто в попытке извиниться.

— Вы так считаете?

— Скажу больше: я был не прав. Надеюсь, вы позабудете мои тогдашние слова.

— Забыть их я не смогу никогда. Но мы еще поговорим об этом — попозже. У нас с мальчиками уроки по расписанию.

— Да, конечно. Как-нибудь в другой раз.

— Вероятно.

Тем самым все вернулось на круги своя. Место гувернантки осталось за мной. Генри держался отчужденно и так и не поднял глаз от чашки, когда я увела детей в классную комнату. Непросто было вновь взяться за уроки после недельного перерыва, и продвигались мы медленно. Но после четырех часов повторения всего на свете, от падения Древнего Рима до теоремы Пифагора, мои ученики совсем выдохлись и отчаянно нуждались в отдыхе. Чего им хотелось, можно было и не спрашивать. В глазах у них ясно читалась тоска и немая просьба.

Этот перерыв между нашими визитами в Сумеречье выдался самым долгим. Едва Дункан довел нас до крыльца дома, как в дверях возникла Лили Дэрроу — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, словно пробежала через всю усадьбу нам навстречу.

— Вы вернулись! — Огромные глаза ее ярко блестели — непонятно, от страха или от радости.

В безыскусном, трогательном порыве она обняла детей и долго не размыкала рук — пока Джеймс не высвободился сам.

— Папа заболел, а Шарлотта за ним ухаживала.

— Мне страшно жаль это слышать. Спасибо, что позаботились о моем муже, — произнесла Лили, не глядя на меня. — Пойдемте же. Боюсь, у меня сейчас занятия с Оливией, но вы можете поприсутствовать. — И Лили повела нас в бальную залу, где Оливия томно танцевала перед миссис Олдрич и ее сыном Дэбни. Почтенная дама остановила Оливию и, взявшись наманикюренными пальцами за плечи девушки, перевела ее руки в более жесткую позицию над головой.

— Танец Неизбывного Страдания требует, чтобы руки постоянно находились наверху, как будто ты поднимаешь к небу луну. Понимаешь?

Оливия втянула щеки и учтиво кивнула, но, заметив, что у нее есть зрители, тут же отбросила церемонии.

— Лили, ты привела детей! Как чудесно!

Пол тотчас же ощетинился:

— Я не ребенок! Мне уже тринадцать.

Он произнес это чуть громче, чем требовалось, и тут же поприветствовал своего друга Дэбни крепким рукопожатием. Нездешне прекрасный отрок рассмеялся — и сердечно, по-братски, обнял Пола.

— Оливии предстоит бал-дебют, — объяснила Лили. — А теперь нам следует продолжить урок. Дэбни?

Мальчик отошел от Пола и взял руки мисс Уотли в свои. Юная пара заскользила через бальную залу под счет своей наставницы — изысканным видением золотоволосой, бледнокожей красоты. Когда Лили осталась довольна их успехами (и лишь после одобрения миссис Олдрич), мы сели ужинать.

Мать Дэбни непринужденно болтала с мисс Уотли в одном конце стола, ее сын тихо беседовал с Полом в другом; мы с Лили остались предоставлены сами себе. Джеймс молча жевал, словно бы позаимствовав несвойственный ему мрачный настрой у старшего брата. Если не считать этой мелочи, вечер прошел восхитительно. В процессе трапезы я украдкой поглядывала на Пола. Тот улыбался и смеялся, как детям и положено. В обществе более старшего мальчика он совершенно преобразился, и мне впервые пришло в голову, что в Доме-Сумеречье наверняка есть хоть что-то хорошее.

Мать и сын Олдрич ушли сразу после ужина, и, как всегда, Лили проводила нас в наши комнаты. Но на сей раз она поцеловала сыновей на ночь, не подоткнув им одеяла, а книгу сказок так даже и не доставала. Никто не упомянул о перемене ни словом, так что и я тоже промолчала, но было очевидно, что произошел или происходит какой-то сдвиг — там, где все, казалось бы, застыло в неподвижности.

Я, как всегда, дожидалась Лили в коридоре. Когда она отвернулась от двери ко мне, я поразилась, какой усталой и измученной она выглядит.

— С вами все в порядке? — спросила я. Лили с трудом сдерживала слезы.

— Жизнь никогда не оправдывает наших ожиданий, а смерть — только хуже.

— Что случилось?

— Ничего такого, с чем бы я не смогла справиться. — Она с опаской окинула взглядом коридор, увела меня в мою комнату и закрыла за нами дверь. — Пожалуйста… когда вы уйдете завтра, не возвращайтесь больше.

— Не понимаю. Я обещала вам еще один визит, последний. Что случилось?

— Мне хотелось попрощаться. Я попрощалась. — Она судорожно вцепилась в ручку двери, словно во власти неразрешимых сомнений.

— Но ради детей ли это делается? — спросила я.

— А как иначе? Ради их же собственного блага.