Либба Брэй - Великая и ужасная красота

— Она, пожалуй, подыщет тебе кого-нибудь кривоногого, да еще с двенадцатью детьми, и все они будут старше тебя! — хохочет Фелисити.

Пиппа содрогается.

— Ох, если бы ты видела тех кавалеров, которых она мне представляет! Один вообще был ростом в четыре фута!

— Ты это не всерьез! — ужасаюсь я.

— Ну, может быть, в нем было целых пять футов, — смеется Пиппа, да так заразительно, что мы все истерически хохочем. — А в другой раз она познакомила меня с мужчиной, который постоянно щипал меня за зад, пока мы танцевали! Вы можете такое представить? «Ах, какой чудесный вальс!» Щип-щип! «Не хотите ли глоточек пунша?» Щип-щип! У меня потом неделю синяки не сходили!

Мы визжим от хохота и долго не можем угомониться. Наконец все более или менее успокаиваются, и Пиппа говорит:

— Вот вам, Энн и Джемма, незачем беспокоиться из-за подобных вещей. Вас не станут терзать невыносимые матери, пытаясь следить за каждым вашим шагом. Вам здорово повезло!

Меня как будто ударили под ложечку. Фелисити с силой пинает Пиппу в лодыжку.

— Эй, ты что, с ума сошла?

Пиппа демонстративно принимается потирать ушибленную ногу.

— Ой, не будь ты такой неженкой, — фальшивым тоном произносит Фелисити, но при этом она на мгновение заглядывает мне в глаза; я замечаю в них теплое участие, и понимаю, что она поддала Пиппе ради меня… и впервые я задумываюсь о том, возможно ли, чтобы мы действительно стали подругами.

— Какая мерзость! — внезапно восклицает Энн, листавшая дневник.

Она добралась до какого-то рисунка, заложенного между страницами, и вдруг отшвырнула его, как будто обожглась.

— Что там такое?

Пиппа ринулась вперед, ее любопытство оказалось сильнее гордости. Мы все тоже склоняемся над листком. На нем изображена женщина, в ее волосы вплетены виноградные листья; она совокупляется с мужчиной, одетым в звериные шкуры, а на его голове маска с рогами. Подпись под рисунком гласит: «Ритуал Весны, проводит Сара Риз-Тоом».

Мы хором заявляем, что это просто гадость, но при этом стараемся рассмотреть все как следует.

— Что-то мне думается, он малость пьян, — говорю я, хихикая, и мой голос звучит почему-то так высоко, что я сама его не узнаю.

— Чем это они занимаются? — спрашивает Энн, быстро отворачиваясь.

— Она лежит на спине и думает об Англии! — взвизгивает Пиппа, повторяя ту фразу, которую твердит каждая английская мать, рассказывая своей дочери о плотской, чувственной стороне жизни.

Предполагается, что мы не должны наслаждаться этой стороной нашего существования. Предполагается, что мы должны сосредоточиться на том, чтобы рожать детей ради будущего Империи и ублажать своих мужей. А мне почему-то вдруг вспоминается Картик. Его густо опушенные ресницами глаза подплывают все ближе и ближе, и мои губы невольно приоткрываются. Странное тепло зарождается в нижней части живота и просачивается во все уголки моего тела.

— Энн, только не говори, что не знаешь, чем занимаются наедине мужчина и женщина! Может, показать тебе?

Фелисити соскальзывает с камня и придвигается к Энн; та отшатывается и упирается спиной в стену пещеры.

— Спасибо, не надо… — шепчет она.

Фелисити задерживает на ней долгий взгляд, а потом вдруг медленно облизывает щеку Энн. Энн в ужасе отирает лицо ладонью. А Фелисити хохочет, а потом откидывается на низкий плоский камень, заложив руки за голову. Она смотрит куда-то в пространство над нашими головами.

— А я собираюсь иметь много мужчин, — сообщает она спокойным уверенным тоном, как будто говорит о погоде; но, конечно же, она прекрасно знает, что говорит нечто совершенно скандальное.

Пиппа не знает, то ли ей задохнуться от ужаса, то ли засмеяться, поэтому она делает и то, и другое разом.

— Фелисити, это уж чересчур!

Фелисити чует кровь. Она улавливает нашу неловкость и не собирается упускать момент.

— В самый раз. У меня будут полчища мужчин! От членов Парламента до младших конюхов. От мавров до ирландцев! Опальные герцоги! Короли!

Пиппа зажимает уши ладонями.

— Нет! — кричит она. — Хватит! Замолчи!

Но при этом она все равно смеется. Ей нравится бесстыдство Фелисити.

Фелисити вскакивает и принимается танцевать, двигаясь по кругу, как безумный дервиш.

— Я намерена спать с президентами и индустриальными магнатами! С актерами и цыганами! С поэтами и художниками, и вообще с такими парнями, которые будут рады умереть ради того лишь, чтобы коснуться подола моей юбки!

— Ты забыла о принцах! — выкрикивает Энн, осторожно и чуть виновато улыбаясь.

— О, принцы! — восторженно восклицает Фелисити.

Она хватает Энн за руки и заставляет танцевать вместе с собой. Светлые волосы Фелисити развеваются в воздухе.

Пиппа спешит присоединиться к ним.

— И еще трубадуры!

— Да, и трубадуры будут воспевать сапфиры моих глаз!

Я тоже вскакиваю, захваченная буйным танцем.

— Еще не забудь жонглеров, акробатов и адмиралов!

Фелисити резко останавливается. И холодным тоном произносит:

— Нет. Никаких адмиралов.

— Ох, извини, Фелисити. Я же ничего такого не имела в виду, — восклицаю я, одергивая сбившееся платье.

Пиппа и Энн останавливаются. Воздух между нами как будто наполняется электричеством: одно неловкое движение, слово — и все взорвется. Бутылка с остатками виски все еще в руке Фелисити. И Фелисити делает основательный, неторопливый глоток, а потом вытирает тыльной стороной ладони губы, потемневшие от спиртного.

— Давайте и мы проведем какой-нибудь ритуал?

— К-к-какой еще ри-ритуал?

Энн и сама не осознает, что уже отошла от нас на несколько шагов, отступая к выходу из пещеры.

— О, знаю! Мы могли бы принести клятву!

Пиппа довольна собственной идеей.

— Нет, нужно что-нибудь более основательное, более связывающее, — возражает Фелисити, уставившись в пространство. — Обещания забываются. Давайте устроим ритуал обмена кровью. Надо найти что-нибудь острое.

Ее взгляд натыкается на мой амулет, висящий поверх платья.

— Думаю, вот это как раз подойдет.

Я инстинктивно прикрываю амулет рукой.

— Что это ты собираешься сделать?

Фелисити округляет глаза и вздыхает.

— Я собираюсь выпотрошить тебя и повесить твои потроха на кол во дворе, как предостережение тем, кто носит слишком крупные драгоценности.

— Это амулет моей матери, — говорю я.

Все выжидающе смотрят на меня. Я наконец уступаю молчаливому давлению и снимаю ожерелье.

— Merci, — Фелисити приседает в реверансе.

И тут же стремительным движением подносит край серебряной луны к своей руке и надрезает подушечку пальца. На коже мгновенно выступает капля крови.