Бентли Литтл - Почтальон

Триш не хотелось, чтобы кто-то читал это послание, тем не менее, она протянула конверт.

Глаза Дуга быстро пробежали по строчкам.

– Именно так я и думал.

Повисло молчание. Триш оглянулась на Билли, который сидел перед телевизором и делал вид, что не слышит их разговора. Она знала, что сын все прекрасно слышал, но была рада, что он притворяется. Не хотелось разговаривать с ним о письмах, не хотелось объяснять то, что она не могла объяснить.

Триш отвернулась. С Дугом ей тоже не хотелось больше обсуждать эту тему. Она вообще больше не хотела об этом говорить. И она вернулась к разбору покупок.

16

– Очень интересная теория, – проговорил Стокли. – Очень интересная. – Он разломил очередное «печенье-гадание», прочитал бумажку с предсказанием судьбы, отшвырнул ее и стал, не торопясь, жевать печенюшку, размышляя над тем, что узнал от Дуга.

Бен Стокли, неряшливый пузатый мужчина пятидесяти лет с гаком, выглядел как типичный репортер. Брюки он носил исключительно черные, рубашки – белые, и то и другое непременно мятое. Его густые седые волосы, зачесанные на пробор, казались слишком длинными – не по возрасту и не по моде. Грубые черты лица чем-то напоминали Бродерика Кроуфорда. Казалось, он постоянно потеет – вне зависимости от температуры воздуха. В нижнем правом ящике письменного стола редактора всегда лежала коробка с рискованными «печеньями-гаданиями», которые он специально заказывал для себя у какой-то нью-йоркской фирмы. Он говорил, что покупает это печенье, потому что хочет сэкономить на еде. Но, кроме того, ему очень нравилось предлагать печенья ничего не подозревающим посетителям и наблюдать за выражениями их лиц, пока они читали предсказания, обычно содержащие разные непристойности. Особенно он любил давать эти печенья застенчивым девушкам и чопорным пожилым дамам.

– И что вы на это скажете? – произнес Дуг.

– В отравлении собак вы тоже хотите обвинить почтальона?

– Вы мне не верите. – Дуг поерзал в кресле.

– Я этого не сказал.

Дуг посмотрел на него с надеждой. Редактор разломил очередное печенье.

– Вы обращались в полицию?

– Я рассказал им про письма с просьбами отключить мне свет, воду и телефон. Даже оставил им копии. Но больше ничего не говорил.

– Может, надо сходить еще раз. Я не говорю, что уже вам поверил. – Стокли поднял указательный палец. – Но если вы правы, это определенно дело полиции.

– Я тоже не уверен, что прав. Поэтому и пришел к вам. Если я пойду в полицейский участок и расскажу то, что рассказал вам, они отправят меня в психушку.

– Вы боитесь огласки, – усмехнулся редактор, – поэтому обращаетесь в газету. Неплохая мысль. – Дуг ринулся объяснить, но Стокли остановил его. – Я понимаю. Я понимаю, чего вы хотите, но проблема в том, что газета оперирует фактами. Если в статье нет «кто, где, когда и почему», я ее не публикую. Я могу сделать сенсационный материал, дать вам возможность высказать свои мысли, но это будет ваша личная точка зрения, а я не уверен, что вы добиваетесь именно этого.

– На самом деле я о статье не думал, хотя, разумеется, надо предупредить людей. Прежде всего я думал о поддержке. Вы же знаете все, что происходит в этом городе. Если кто-нибудь споткнется или подхватит простуду, вы в курсе. И я подумал: если кто-нибудь еще подметил нечто необычное в последнее время, так это вы. Я прав?

Стокли молча жевал печенье.

– Ну хотя бы поясните мне, что происходит. Вы что-нибудь слышали?

Стокли задумался.

– Отношения между журналистом и его источниками – дело святое, – наконец заговорил он. – Так же, как между адвокатом и его клиентом, врачом и пациентом, пастором и исповедующимся. Я мог бы отговориться, но скажу вам честно. Да, кое-какие разговоры я слышал. Ничего особенного, ничего похожего на то, что вы мне рассказывали, и ничего такого, в чем люди признались бы под присягой, но с недавних пор кое-кто стал замечать странные вещи. Причем после самоубийства Берни Роджерса таких странностей стало больше. Я должен помнить об объективности, не принимать ничьей стороны, но хочу сказать правду. Да, я считаю, что вокруг творится что-то странное. И я думаю, что все это так или иначе связано с почтальоном.

Дуг почувствовал огромное облегчение. Он даже не представлял, насколько хорошо обрести союзника, убедиться, что он все-таки не сошел с ума и действительно что-то обнаружил.

В то же время ему стало еще страшнее. Если все это правда, то психика почтальона по меньшей мере опасно неустойчива.

Стокли прав. Надо идти в полицию и все рассказать.

Редактор открыл ящик письменного стола и вытащил пачку писем.

– В газету всегда приходит много корреспонденции. Самой невероятной. Мы вынуждены иметь дело с самыми невообразимыми ситуациями. Нацисты требуют для себя свободы печати, коммунисты, чтобы мы рассказывали об их требованиях, религиозные фанатики, чтобы мы объяснили людям, как антихрист проник в правительство. В последние две недели – как раз со дня смерти Ронды – мы получаем только хорошие сообщения. Подписка растет, валом валят письма с благодарностями, даже хронические шизики доставать перестали. Это само по себе очень странно. А два дня назад начали приходить вот такие послания, – он протянул Дугу один из конвертов. – Читайте!

Дуг быстро пробежал глазами содержание письма. В нем описывались сексуальные издевательства над некоей Синди Хоуэлл. Он скривился. Описание было настолько мерзким, что он не смог заставить себя дочитать до конца.

– Кто такая Синди Хоуэлл?

– Моя дочь.

Дуг недоуменно вскинул голову.

– С ней все в порядке, – продолжил Стокли. – Ничего этого не было. Она живет в Чикаго. Я тут же ей позвонил. И позвонил в чикагскую полицию. Все рассказал и отправил фотокопию этого письма как доказательство.

Они были так любезны, что установили наблюдение за ее домом.

– Не знал, что у вас есть дочь.

– Потому что я никому об этом не говорил.

Она от первого брака, о чем я тоже никому не рассказывал.

– Как же об этом узнал почтальон?

– А я не уверен, что это он. Взгляните на штемпель. Отправлено из Чикаго. Возможно, письмо послали мои враги или какой-нибудь псих, который преследует мою дочь. Может быть, это безвредная угроза какого-нибудь шизика. Обратите внимание: все описывается в прошедшем времени. Якобы все это уже случилось.

– Но вы же сказали, что подозреваете почтальона...

– Не знаю. Я ни в чем не уверен. – Редактор приподнял стопку писем. – Они все очень похожи. На них штампы разных городов, в них упоминаются люди, с которыми я был когда-то знаком. Они не столь сексуально откровенны, как это, но в равной степени мерзки. Вполне возможно, это часть какой-то организованной против меня кампании, хотя оснований для этого я не вижу. Но не исключено, что это просто совершенно невероятное случайное стечение обстоятельств. Я склонен поверить вам насчет почтальона, потому что обнаружил в собственной почте такие же странности, как и вы. И потому, что соседи намеками дали мне понять то же самое. Не могу сказать наверняка, что понимаю смысл происходящего, но это явно концентрируется вокруг почты и началось с появлением Джона Смита.