Александр Арбеков - Две ипостаси одной странной жизни

— Извините, извините! Я погорячился, — поморщился Аристарх. — Чёрт с ними, с этими ничтожными деньгами. Плюс или минус… Один миллион или два, или четыре, или даже двадцать… Всё суета и тлен. Всех нас ждёт один конец. Как говорил Омар Хайям…

— Пошёл он куда подальше, — этот циник, придурок, развратник и пьяница! — нервно подскочил я. — Давайте вспомним о каких-либо иных великих предках?

— Ну, и?

— Вот, послушайте. Жил когда-то и где-то один неплохой арабский поэт. Звали его Абу Нувас.

— А что, он ваш предок?

— Может быть. Что мы знаем о наших предках? — задумчиво произнёс я. — Ну, вот, например… Я считаю себя абсолютно русским человеком, но смущает меня то, что фамилия моя не совсем русская. Представляете!? Кем же я являюсь на самом деле?! Чёрти чем и кем! Кто я такой в натуре, каковы мои истинные корни?!

— Спокойно, спокойно, — сочувственно похлопал меня по плечу Аристарх. — А я признаюсь вам в сию минуту откровений, что я еврей.

— Я это знаю и без ваших могучих откровений, — усмехнулся я и тяжело вздохнул. — Евреев я чувствую за тысячи километров от меня и надо мною, и подо мною.

— Вы — антисемит?! — возмутился Аристарх.

— Да какой я антисемит!? Из меня такой же антисемит, как из вас папуас или бушмен какой-нибудь, — взорвался я.

— О, как образно, — рассмеялся Аристарх.

— Кстати, у меня два лучших друга — чистокровные евреи, а кроме этого имею я подозрение, что я, вообще-то, тоже еврей.

— Как?!

— А вот так! Еврей еврея видит издалека. Но вопрос этот крайне спорен и сложен, — усмехнулся я. — С одной стороны я неожиданно и вдруг стал великим писателем. Это достоверно свидетельствует в пользу теории о моём еврействе.

— А почему у вас родилась такая оригинальная мысль о некоем величии? Вы уверены в нём?

— Заткнитесь!

— Всё, всё! Я тих и нем!

— Но, с другой стороны, я наделал столько глупых ошибок до этого, многого лишился и во многом заблуждался. В принципе, в данное время нахожусь в подвешенном состоянии, сир, обездолен, невесом, болен, почти нищ и убог, — сначала грустно, а потом крайне печально произнёс я. — Это не простительно настоящему еврею. Борются внутри меня еврей и не еврей. Борются отчаянно и решительно. А может быть я какой-нибудь перс, татарин, осетин, монгол, нанаец, якут, китаец, или башкир?

— Ну, вы точно не нанаец, а тем более, явно не якут и не монгол, а тем более не китаец, и не перс, — тактично хмыкнул Аристарх. — Может быть, всё-таки вы татарин или осетин? Ну, дикие теории о всяких там нанайцах, монголах, персах, китайцах и якутах ликвидируем раз и навсегда.

— А почему я не могу быть якутом? Всё время неудержимо тянет меня к печальным, холодным и томным снегам, под которыми таится вожделённый ягель, да и без северного сияния, и без белых медведей, и без оленей, и без голубоглазых лаек мне как-то очень скучно и крайне дискомфортно жить на этом свете.

— Ничего себе! А что, в Якутии есть белые медведи? Ты уверен? — изумился Аристарх. — Они вроде бы бродят по каким-то заброшенным арктическим льдам, ну, или по побережью Ледовитого океана.

— Чёрт его знает… — задумался я. — А, вообще-то, в Якутии есть всё, и даже алмазы и золото!

— Ну, по поводу белых медведей в Якутии я всё-таки не совсем и не до конца уверен.

— Да чёрт с ними, с этими медведями! Чего это вы к ним прицепились?! Вернёмся к самим якутам, а вернее к якуткам. Так вот. Юные и развратные якутские девственницы меня всё время манят и призывно зовут к себе в бесконечных эротических снах…

— Боже мой, ну о чём это вы?!

— Всё о том самом! — нахмурился я. — Представляете обнажённую и прелестную якутскую девственницу на северном олене в разгар полярного лета?! Какая неземная, непреодолимая и непередаваемая красота!

— Так, следует поменять тему разговора!

— Меняйте!

— А кем вы были до знакомства со мною? — живо поинтересовался мой собеседник. — Ну, я не об адвокатской деятельности и не о поэзии, и не о писательстве.

— Я, кстати, некоторое время являлся следователем по особо важным делам, и даже заместителем прокурора, а некоторое время был им!

— Не может быть!

— Всё может быть в этом мире! — нахмурился я. — Всё может быть! Всё было! И питие водки из трёх или пяти литровых ёмкостей от заката и до рассвета. И ночные клубы, и казино, и сауны, и катера, и пароходы, и самые изысканные рестораны, и боулинги, и купание в озере зимой с решительным пробитием льда, и шикарные длинноногие и густоволосые бабы, обрабатывающие в саунах мой вялый член, который покоился на почти мёртвом теле, и моя любимая женщина, танцующая на столах в ночных клубах, и мой друг, в пять утра поющий песню под названием «Натали»! Всё было!

— Как!?

— Что, как?!

— Боже! «Натали!».

— «Натали! Утоли мои печали, Натали!». А моему другу, и женщинам, которые присутствовали рядом с нами, и мне, почти мёртвому, восторженно подпевали директор ресторана, пятеро громил, три официантки и пара десятков припозднившихся посетителей!

— Боже мой! — задрожал Аристарх. — О, Натали!

— Да, да! «Натали! Утоли мои печали, Натали!». О, скольких женщин, недостойным которых я был, трахал я под эту песню! — тяжело и безнадёжно задумался я. — Имелась у меня одна очень любимая баба… Вернее, их было три. Эх! А как я обожаю другую песню… «Я хочу быть с тобой!». А ещё — «Опять метель!». Сколько воспоминаний! Но больше всего мне по душе одна единственная песня.

— И что за песня такая?

— Ну, про небо Лондона. Земфира, — заплакал я. — «Мне приснилось небо Лондона…». Ненавижу англосаксов, но сына своего люблю и очень по нему скучаю. Хотя он тоже стал англосаксом. Вот так… Парадокс! Бред какой-то! Нонсенс!

— Ну, не волнуйся ты так! Русская душа — это русская душа! Она навеки! Ну, какой из твоего сына англосакс?! Всё вернётся на круги своя и к самым прозрачным и чистым истокам!

— Ты уверен?

— Полностью и бесповоротно!

— Ладно, вернёмся к теме дня.

— Какова она?

— Я о своей прошлой жизни.

— Ах, да…

— Помню какое-то очередное ночное заведение, в котором танцевала стриптиз моя бывшая и довольно очаровательная подруга, которую я непонятно почему и зачем бросил. Или она меня бросила… Она подошла ко мне уже без лифчика, показала на узенькие и кружевные трусики и сказала: «Господин хороший, дай денег». Ты не представляешь, как мне было стыдно и горько, и обидно! Горе мне, о, горе!

— Ну, и чем же закончился этот эпизод твоей жизни? — заинтересовался мой товарищ.

— Денег я ей не дал.

— Почему?

— Да потому что они к этому сакральному моменту закончились! — почти зарыдал я.