Челси Ярбро - Тьма над Лиосаном

Письмо Ротигера из Валенсии к купцу Эверарту в Париж. Вручено последнему на двенадцатый день после отправки.

«Достопочтенному торговцу мехами и драгоценностями, проживающему на улице Белых Шарфов, шлет приветствия из Валенсии известный ему Ротигер, временно размещающийся в гостинице „Веселый хорек“.

Довожу до вашего сведения, что эскорт, рекомендованный вами, кажется мне надежным. Десять вооруженных конников, несомненно, сумеют отбиться от болтающихся по дорогам бродяг. Не знаю, что бы я делал без вашей столь своевременной помощи, ибо рынок проводников и охранников для путешествующих просто кишит сейчас сомнительными людьми, среди которых много беглых рабов и бессовестных негодяев, добывающих себе пропитание предательством и грабежом.

Разумеется, доброта ваша будет вознаграждена, и я также ручаюсь, что любое неприятное происшествие с любым из рекомендованных вами людей не останется без внимания и что пострадавшего или его семью ждет солидная денежная компенсация.

Будьте уверены, как только хозяин вернется в Рим, мы непременно возобновим наше деловое партнерство.

Да ответит на ваши молитвы Христос Непорочный, ниспослав вам и вашей семье дальнейшее процветание. Пусть ваши дочери обретут богатых и достойных мужей, а сыновья — добродетельных и состоятельных жен, и да обзаведутся они многочисленным здоровым потомством.

Ротигер, слуга и поверенный графа Сент-Германа, собственноручно. 29 апреля 939 года Господня».

ГЛАВА 10

— В деревне уже поговаривают, что я помешалась и что вредные испарения пропитали меня. — Ранегунда, уже не прихрамывая, расхаживала по оружейной, пряча от собеседника взгляд. — Дуарт ходил жаловаться нашему духовнику.

— Вы должны были уничтожить зараженную рожь, — терпеливо успокаивал ее Сент-Герман. — И поступили правильно, Ранегунда. Иначе помешательство охватило бы всех.

Он говорил, не таясь, несмотря на широко открытую дверь, понимая, что лучше усугубить неприязнь обитателей крепости к чужаку, чем дать пищу иным пересудам.

— Я поверила вам, — сказала она останавливаясь. — Поверила на слово и молю Бога, чтобы вы оказались правы, ибо страшно подумать, что будет, если болезнь опять нас посетит. В чем тогда вы начнете искать ее корни? В шерсти? Или в воде? Кстати, о воде многие поговаривают. Ходит слух, что ее отравили язычники, дабы распространить помешательство среди последователей Христа. — Серые глаза ее вдруг опечаленно затуманились. — Вас просто возненавидят, случись что-нибудь.

— Возможно, — спокойно проговорил Сент-Герман. — Жизнь есть жизнь, в ней случается всякое. Но чья-то ненависть мало волнует меня. Мне много горше выслушивать ваши упреки.

Она наклонилась, смутившись, но делая вид, что поправляет растяжку — небольшое изделие из металла, рога и кожи, весьма укрепившее ее коленный сустав.

— Я понимаю, что часто бываю несправедлива. И сознаю, сколь многим обязана вам. Но иногда не могу сдержать раздражение. Честно пытаюсь, но… не могу. Эта двойственность угнетает меня, но мне почему-то никак не разделаться с нею.

— В вашей двойственности нет ничего удивительного, — с улыбкой сказал Сент-Герман, откровенно любуясь ее горделивой осанкой.

С момента их первой встречи Ранегунда очень изменилась: посвежела, обрела статность. И дело тут было не только в исчезновении хромоты.

— Поясню на примере, — продолжил он. — Вы сейчас злитесь на меня за зерно и в то же время довольны растяжкой.

— Ах, Сент-Герман! — Ранегунда прыснула как девчонка и потрясла головой, унимая себя. — Меня злит еще то, что я так открыта для вас. — Она выпрямилась и пошла к нему, уверенно опираясь на слабую ногу. Растяжка, сгибаясь, легонько позванивала, но звон этот глох под юбками и слышен был только ей. — Надеюсь, я поступила правильно, уничтожив львиную долю наших припасов. Но меня это очень тревожит, как и всех, особенно наших крестьян. Я не могу сердиться на них, ведь именно они трудятся на полях. От зари до зари — лелея каждый росток, каждый колос. Им трудно поверить в вашу легенду.

— Это не легенда, — возразил он, и глаза его помрачнели.

— Но если помешательство вновь придет к нам…

Она вскинула вверх обе руки — в знак абсолютнейшего бессилия перед подобной напастью.

— Помешательство поражает лишь тех, кто употребляет в пищу плохое зерно. Болезнь не передается по воздуху. В данном случае никаких испарений не существует.

Ранегунда остановилась перед ним, заглянула в глаза.

— А ну как это ошибка? Маргерефа Элрих тогда непременно обвинит меня в черном предательстве. Как он поверит, что я хотела спасти Лиосан?

Ответ был произнесен ровным тоном:

— Если я не прав, значит, более двух тысяч лет прожито мною впустую.

Она потянулась к нему, обхватила за плечи.

— Я верю тебе, Сент-Герман. Это рожь.

Он, не удержавшись, поцеловал ее в бровь.

Какое-то время оба молчали.

Наконец Ранегунда все же заметила:

— Но крестьяне все равно будут ворчать.

Сент-Герман, отступив на шаг, усмехнулся.

— Иные улыбки страшнее ворчания, — сказал, морщась, он.

— Что?.. — Она поняла: — Пентакоста?

— Да.

— Она опять подходила к вам?

— Да, — был ответ. — Показала ткань, из какой хочет скроить мне камзол. Подозреваю, мы с вами ее уже видели, когда заходили в швейную как-то ночью. Помните?

— Конечно, — ответила Ранегунда. — Это заговоренная ткань. И вы примете этот камзол?

— Разумеется. — Он вдруг пришел в хорошее настроение. — Это поможет мне хотя бы на время отделаться от нее. Заговоры ведь срабатывают не сразу. Увидев меня в своем камзоле, она решит, что все в порядке, и будет ждать, когда я к ней приползу.

Голос Ранегунды стал тихим и напряженным:

— А если ее волшба сломит вас? Что будет тогда?

Он понял, что шутки надо оставить, а потому очень серьезно сказал:

— Если волшбой вообще можно чего-то добиться, то лишь от обыкновенных людей, а не от тех, кто разломил печать смерти. Простой человек поддается внушению, вампир — никогда.

Она зябко поежилась.

— Именно такой я и стану? Вампиром?

— Да. После смерти. Если, конечно, спина ваша будет цела. Нам страшны лишь топор, булава и огонь — остальное не важно. — Голос его был тих и ровен, ибо ему в своей долгой жизни не раз доводилось наставлять новичков. — Если вас не сожгут или не разрубят на части, вы подниметесь из могилы и начнете жить сызнова, изнывая от жажды, утолить которую в полной мере способна лишь страсть.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});